Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 55)

— Мы пошли! — сказал Любо. — Здесь нам больше нечего делать.

Капитан, продолжая откашливаться, лишь поднял руку на прощанье, и мы вдвоем с Любо побрели обратно к тропе. Всего лишь несколько минут тому назад на этой самой тропе мы встретили капитана среди ночных те- ней. Не успели обменяться несколькими словами да вы- курить по сигарете, как началась перестрелка, — эти двое напоролись на пограничников и в ответ на предупреждение открыли огонь — может, от страха или просто по глупости — и, перед тем как умолкнуть навеки, израсходовали весь свой боезапас — три обоймы патронов.

Собственно говоря, нас с Любо этот инцидент не касался, мы с ним двигались совсем в другой район пограничья, где нам предстояло встретиться с другими людьми, и, может быть, услышать свист других , пуль, предназначавшихся уже лично для нас. Поэтому, преодолев двухсотметровую полосу кустарников, мы снова вышли на тропу.

Осенняя ночь была холодна и тревожна, влажный ветер над ложбиной то утихал, то снова начинал глухо скулить, а тучи, несущиеся по небу, погружали все вокруг в непроницаемый мрак, и, лишь когда рассеивались время от времени, можно было видеть мутное свечение луны. По узкой тропе нельзя было идти рядом, поэтому Любо шагал впереди, а я следом за ним. Мы шли молча, так как о предстоящем все уже было сказано, а инцидент с этими двумя нас не касался — у нас была другая служба. Мы медленно двигались по каменистому желобу, иногда останавливались, чтобы передохнуть, и устало вдыхали ночную сырость, к которой примешивался холодок гор и запах дыма, доносившийся сквозь мокрые заросли откуда-то снизу.

— Хорошо, что подул ветер и дождь перестал, — тихо сказал я, глядя на бегущие по склону тучи.

— Рано радуешься, браток, без дождика нам не обойтись, — ответил Любо. — Стоит утихнуть ветру, и снова заморосит.

Люди нигде так много не говорят о погоде, как в горах. Может, это объясняемая тем, что в горной местности меньше всего приходится рассчитывать на какое-то прибежище. А Любо уже три года подряд бродил по этим горам, исходил их вдоль и поперек, и не в качестве туриста, а по нашим делам, и уж кто-кто, а он-то мог безошибочно судить и о погоде, и о делах.

— Вот мы и пришли, — сообщил он час спустя и остановился.

Гора отбрасывала на нас густую тень, и в первое мгновенье я не смог различить небольшую пастушью хижину, сооруженную из массивных каменных плит. Протиснувшись сквозь узкий проем, служащий входом, мы расположились в углу на сене, и снаружи тотчас же полил дождь.

Я достал из кармана сигарету и зажигалку, но Любо, прекрасно видевший в темноте, прошептал:

— Курить не рекомендуется...

После того как я, сокрушенно вздохнув, спрятал свои курительные принадлежности, он сам достал сигареты и закурил с невозмутимым видом.

— Но ведь курить не рекомендуется?

— Я хотел сказать, что курение вредно для здоровья.

Довольный своей школьной шуткой, он дождался, пока я закурю, и вдруг спросил:

— Эмиль, как бы ты поступил, если бы твой сын стал предателем?

— Убил бы его! — не задумываясь, ответил я, глубоко вдыхая табачный дым, так приятно согревающий в ночном холоде.

— Как этот, как его? Тарас Бульба... — Да. Или как Матео Фальконе.

— Не слышал о таком.

— Ты ведь изучаешь французский? Во французской хрестоматии можно о нем прочесть.

— И что же он сделал, этот Фальконе?

— Вскинул ружье и застрелил собственного сына. Что же еще?

— Такие отцы бывают только в книгах. Ты бы не смог застрелить своего сына.

— Тогда застрелился бы сам.

— Это не выход.

— Какой выход? Впрочем, ерунда все это. Насколько мне известно, ни у тебя, ни у меня сына нет.

Он умолк, обезоруженный моим доводом, и я некоторое время рассеянно наблюдал за огоньком его сигареты. Он то тускнел, то снова разгорался, освещая неясным красноватым светом лицо Любо. Помолчав, он сказал:

— У меня есть сын, Эмиль. Давеча мне сообщили, что Мария родила мальчишку.

— Поздравляю!.. Значит, твоя мечта сбылась.

— Да, браток. Только ты не ответил на мой вопрос.

— Чего ради я буду отвечать на глупые вопросы?

— Почему глупые?

— Потому что ни твой сын, ни мой, будь он у меня, предателями не станут.

Любо снова замолчал. Теперь, когда сигарета его догорела, он будто растворился во мраке. И я лишь по его тихому, ровному дыханию чувствовал, что он здесь, рядом, просто погрузился в размышления о сыне и о той страшной, впрочем, воображаемой опасности, которая нависла над головой его мальчонки.

Таким был мой друг Любо Ангелов с его склонностью к невинным ребяческим шуткам, за что в гимназии мы прозвали его Чертенком, и с его слабостью к абстрактным размышлениям, которые овладевали им в самое неподходящее время.

В той местности, куда мы пришли, через час должны были перебросить из-за границы банду головорезов, и нашим людям следовало направить этих удальцов по ложному пути, кончающемуся западней, а в случае неудачи — ликвидировать их на месте. Руководство действиями было возложено на Любо, и я нисколько не сомневался, что он с этим справится, как справлялся до сих пор. И все же перед такой передрягой он думал не об операции, не о роковых минутах перестрелки и прочих вещах — он ломал голову над проблемой предательства вообще, рассматривая ее в узкосемейном и чисто теоретическом аспекте.

Я вспоминаю эти старые дела без всякой надобности, медленно двигаясь по залитому солнцем бульвару Дондукова. Без надобности, но не без повода, потому что цель моей непродолжительной прогулки — квартира Любо.

Ранняя весна, полдень, бульвар почти пуст, бледное солнце светит, но не особенно греет в эту раннюю весеннюю пору. Как тут не замедлить шаг, хотя мне не скрыть от самого себя, что истинная причина того, что я так неохотно иду по указанному адресу, совсем иная.

— Надо бы сперва позвонить туда, — заметил я, обсуждая с Бориславом детали предстоящего визита, — дай-ка мне их телефон.

— У них нет телефона.

— Как это нет?

— Они живут в своей скорлупе, уединенно, на кой черт он им нужен, твой телефон.

— Они сами замкнулись в своей скорлупе или вы забыли про них?

— Пожалуй, и то и другое, сам понимаешь, как бывает в жизни. Сперва они как-то обособились, а потом и мы про них забыли. Начальство меняется, одни приходят, другие уходят, словом...

  Борислав вяло махнул рукой: чего, дескать, толковать — и тихо забарабанил пальцами по столу.

— Но ты должен к ним сходить.

— Ладно, ладно, — согласился я. — Только давай без указаний. Кстати, а почему ты сам не сходил?

— Потому что, как тебе известно, я тоже верчусь как белка в колесе. И потом, я — это одно, а ты — совсем другое. Как-никак для Любо ты был самым близким другом.

  Мы действительно были друзьями. Ему я обязан не только этой дружбой, но и своей профессией, потому что я был у него подмастерьем, а он, мастер, щедро делился со мной, передал мне весь свой опыт и умение. В сущности, нашим ремеслом Любо владел в те времена в самой грубой форме: лихо расправлялся с бандами, устраивал засады, строчил из автомата, с чем я в дальнейшем дела не имел. Но у Любо я научился и таким вещам, которые не раз в моей жизни сослужили мне добрую службу. Как важно, к примеру, уметь разминуться со смертью в критические моменты, не задумываясь над тем, чем бы все кончилось, если бы разминуться не удалось. В те годы мы с Любо всегда были вместе, плечом к плечу, сколько раз мы с ним глядели смерти в лицо, а потом были на волосок от нее, как на том скалистом холме, где Любо ранили в ногу, а я карабкался на гору с уже простреленной рукой. Потом у меня рана зажила, у Любо тоже, но с тех пор он всегда при ходьбе слегка приволакивал левую ногу, что, как он сам говорил, с профессиональной точки зрения не имело значения. Потом нас послали на разную учебу, мы переквалифицировались и надолго с ним расстались. Снова нам пришлось встретиться лишь много лет спустя, но не здесь и не на крутых холмах пограничья, а там, далеко, в летнем зное влажной Венеции.

  Встретились мы потому, что были посланы по одному и тому же заданию, только Любо попал туда раньше и уже несколько месяцев подряд тщетно бился над мудреной загадкой, а потом и меня включили в игру. Мы сидели с ним на мраморной скамейке, в тени, на пустынной набережной, и Любо детально освещал мне обстановку, а когда рассказ его подошел к концу, он добавил безо всякой связи:

  — А у меня, браток, есть сын...

И я невольно вспомнил ночь в пастушьей хижине, когда он впервые сообщил мне об этом — так же, как сейчас, ни с того ни с сего, в такой же неподходящей обстановке и тоже в преддверии роковых событий, которые вот-вот должны были разразиться.

В ту памятную ночь в горах роковые события разразились на рассвете, и, хотя вокруг нас яростно свистели пули, нам опять удалось разминуться со смертью. А тут, в Венеции, ощутить присутствие роковой опасности было почти невозможно, она таилась в будничном покое, и, когда Любо лениво брел по мосту в сторону Местре, слегка приволакивая ногу, смерть налетела на него в виде черной машины, в виде пьяной черной машины, да так внезапно, что в этот раз избежать ее не удалось, — отброшенный к перилам Любо остался лежать на мосту, точнее, его окровавленное и все еще вздрагивающее тело.