Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 44)

На рассвете лихорадка как будто спадает, бред прекращается, на лбу больной проступают мелкие капельки пота. К обеду она открывает глаза и выпивает стакан чаю.

Под вечер снова ненадолго просыпается, после чего опять засыпает, и я еще одну ночь провожу в кресле в беспокойной дреме.

До сих пор все упирается в несколько десятков «если», и по поводу каждого такого «если» мне как будто слышится соответствующий вопрос; всякий раз я слышу голос полковника, и мне даже кажется, вижу, как при этом вонзается в пространство его прокуренный палец, а тем временем генерал и мой шеф пристально смотрят на меня. Но все эти вопросы мне хорошо известны, на каждый из них у меня есть ответ, и если я все же продолжаю ломать голову, то вовсе не ради того, чтобы любой ценой получить мозговую лихорадку, а потому, что боюсь, как бы ненароком не пропустить какое-нибудь «если», возникновение которого может все опрокинуть в тартарары.

На следующий день Эдит становится лучше, она реже забывается во сне, слушает свои джазовые мелодии, пока я занимаюсь ее таблетками да каплями и стараюсь почти насильно влить ей в рот бульон, так как к еде у нее отвращение. Подчас я ловлю на себе ее внимательный взгляд, но делаю вид, что не замечаю этого, занятый хозяйственными заботами или чтением.

– В самом деле, Морис, ты так заботишься обо мне, что это просто необъяснимо.

– Почему необъяснимо?

– Потому, что люди, подобные тебе, заботятся только о своих интересах.

– В таком случае ты входишь в круг моих интересов.

– Почему?

– Я тебе объясню, когда поправишься. А сейчас спи!

Она закрывает глаза, но тут же снова открывает их.

– Неужели в твоей голове среди множества полок, заставленных полезными вещами, нашлась маленькая полочка, отведенная для сентиментальностей?

– Потом я тебе все объясню подробнейшим образом. А

пока спи!

Приглушив проигрыватель, я оставляю зажженной лишь голубую настольную лампу в глубине комнаты и располагаюсь в кресле.

– Ты такой добрый, – слышится слабый голос Эдит, –

или же очень хорошо умеешь прикидываться добрым. Ах, как бы я хотела, чтоб ты и в самом деле был таким хорошим…

Эти слова я должен был бы сказать ей, но больных полагается щадить, по крайней мере пока не минует кризис.

Так что покойной ночи, дорогая, и приятного сна. Ничего от тебя не уйдет.

Работа у Фурмана, возможно, очень секретная, однако своего настроения этот человек явно не умеет скрывать. Не успев переступить порога его учреждения, я уже вижу, что он опьянен своей победой. А чтобы и у меня не оставалось никакого сомнения по части этого, шеф фирмы произносит почти со сладострастием:

– Надеюсь, полагающаяся сумма при вас?

– О сумме не беспокойтесь. Хотелось бы посмотреть, на что я ее расходую.

– На коллекцию драгоценностей.

Он вытаскивает из кармана две пластмассовые коробочки, но не подает их мне, а лишь поднимает вверх, чтобы я мог порадоваться им издалека.

– Вот они, ваши микрофильмы, в двух экземплярах, как условились. На них засняты все интересующие вас документы. В денежном выражении афера превышает десять миллионов.

Цифра не производит на меня ожидаемого впечатления, и я не преминул сказать об этом Фурману-младшему.

– Вы не поняли, – усмехается он. – Разница составляет десять миллионов, проценты от той кругленькой суммы, которую ваш Эванс положил себе в карман.

– А, это дело другое, – оживляюсь я. – Покажите же мне эти пленки.

– Так, значит, деньги при вас? – не унимается Фурман.

– Ладно. – Я со вздохом достаю заранее приготовленную пачку банкнотов. – Давайте пленки и забирайте ваши деньги.

Старик подает мне кассеты, берет деньги и с удивительной для его возраста сноровкой начинает их пересчитывать.

– Найдите же мне лупу!

Фурман предупреждающе поднимает руку, дескать, не прерывайте, и, закончив счет, достает из ящика стола допотопную лупу с позеленевшим бронзовым ободком.

Все как надо. Документы засняты тщательно, их легко сопоставлять – фиктивные и подлинные, и разница в пользу Эванса такова, что действительно стоило взять на себя труд документировать ее подобным образом.

– Чистая работа, – признаюсь я, пряча пленки в карман. – А другое?

Фурман отвечает вопросом на вопрос:

– А надбавка?

– Надбавка зависит от результата.

– Результат в пределах возможного. Большего не только Фурман-сын, но и Фурман-отец не смог бы вам дать. А вы учтите, старик был асом частного сыска.

– Не сомневаюсь, – говорю я, чтоб приостановить семейные воспоминания. – Но перейдем к фактам.

– Вот они, мои факты, – отвечает шеф фирмы, вытаскивая из кармана еще одну кассету, на этот раз картонную. – А ваши где?

Вместо ответа я прикладываю к груди руку в том месте, где от бумажника у меня слегка вздувается пиджак.

– Молодой человек, – говорит Фурман, – взгляд у меня действительно проницательный, но не настолько, чтобы видеть сквозь пиджак. Соблаговолите выложить наличные.

– А того, что в коробке, достаточно? – спрашиваю.

– Не вполне, – признает Фурман. Но, заметив разочарование на моем лице, добавляет: – Не хватает только одного, но больше того, что есть, даже Фурман-старший не смог бы раздобыть. Смею заметить, что за это дело я могу много-много лет просидеть в тюрьме.

По чисто техническим причинам много-много лет в тюрьме ему уже не просидеть, однако я достаточно воспитан, чтобы не напоминать ему об этом. Ну вот, на одно «если» рассчитывать уже не приходится. Не вполне ясно только, совсем или не совсем. Сую руку в карман и достаю бумажник.

– Итак, сколько?

После фирмы «Фурман и сын» я отправляюсь еще в одно учреждение, где мне предстоит пожать плоды сделки,

подготовленной вчера. Имеется в виду сделка между мной и фирмой «Мерседес», сводится она к простому размену: я им – чек на определенную сумму, они мне – автомобиль, так что вся операция отнимет у меня не более получаса и обойдется куда дешевле, нежели те жалкие микрофильмы, которые лежат у меня в кармане.

«Мерседес», в котором я устраиваюсь, черный, он ничем не отличается от тысяч своих собратьев, снующих по улицам. Но у меня всегда было желание потеряться в общей массе, а не выделяться из нее, поэтому я не желаю иметь красную или ядовито-зеленую машину размером со спальный вагон.

Оставшееся послеобеденное время провожу в «Зодиаке». Пока болела Эдит, у меня на столе скопилась гора корреспонденции. Разбираю более срочное и докладываю ван Вермескеркену о реальной возможности заключения двух-трех сделок. Выходя из его кабинета, встречаю председателя. Здороваюсь с ним с подобающей учтивостью, но он отвечает мне холодно, чуть заметным кивком.

Этот человек никогда не отличается особой теплотой, но сегодняшние его повадки говорят о том, что едва ли он забыл о случившемся на вилле. Одно «если», на которое я рассчитывал, отпало, а другое, внушавшее мне опасение, подтвердилось. Два уточнения, в корне меняющие ситуацию.

То, что ван Вермескеркен – человек Бауэра, мне стало ясно почти с самого начала. В противном случае меня бы ни за что не допустили на такое предприятие, как «Зодиак», даже по линии его официальной деятельности. Верно, исполин чуть ли не с ликованием отправлял меня на проверку в Болгарию. Но ведь это было сделано по внушению Уорнера и оказалось очень кстати для самого Бауэра, который тоже видел надобность в подобной проверке. Ван Вермескеркен – человек разведки, но из тех глубоко законспирированных, которые не должны рисковать по мелочам.

Его сан не позволяет ему бывать где попало. Изолированный в собственном кабинете, он проворачивает солидные сделки, а подслушивание и всякого рода встречи возложены на рыбешку вроде Мориса Роллана.

Рыжий великан – человек Бауэра, и, если завтра кому-нибудь придет в голову вышвырнуть меня из «Зодиака», Ван Вермескеркен даже пальцем не пошевельнет именно потому, что он человек Бауэра и ему велено оставаться в глубине конспирации. Следовательно, угроза со стороны Эванса ничего хорошего мне не сулит.

Но, как говорится, пришла беда – отворяй ворота: к этой угрозе скоро прибавляется еще одна, от которой первая становится более вероятной. Незадолго до того, как звонок возвестил о переходе служащих от деловой активности к вопросам быта, Райман просовывает голову в мой кабинет и предлагает пойти посмотреть, что делается в кафе на углу. Я не имею ничего против подобной инспекции, и вскоре мы располагаемся на своем месте у окна и просим украсить наш столик бутылкой мартини. Завязывается содержательный разговор – «Что новенького?»,

«Ничего особенного», затем, согретый напитком, конопатый наклоняется ко мне и сообщает:

– На будущей неделе тебе придется махнуть в Польшу.

– Обычным порядком или?. – прикидываюсь я наивным.

– Как мы говорили. На днях поставим вопрос перед ван

Вермескеркеном. Шеф подготовлен и не должен отказать.

Об остальном позабочусь я.

– Не получилось бы каких осложнений.

– Осложнений не будет, не бойся!

– Эванс, по-моему, сердитый…