Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 43)
Вопрос обронен как бы случайно, однако Бауэр не сразу его переварил.
– На ван Вермескеркена в особенности!
Он смотрит на меня в упор, и его безучастный взгляд на сей раз красноречиво говорит о многом.
– Ясно, – киваю я. – В таком случае назовите человека, который окажет мне техническую помощь.
– Обратитесь к фирме «Фурман и сын».
Бауэр замолкает, словно для того, чтобы внушение проникло в мой мозг как можно глубже. Потом добавляет:
– На всякий случай я вас снабжу кое-какими сведениями об этом человеке, чтоб вы могли поприжать его и чтобы он не поддался искушению. И еще одно.
Тут он вынимает из ящика стола новенький иссиня-черный маузер и протягивает мне.
– С пожеланием, чтоб он вам не понадобился.
Спустя полчаса я выхожу на освещенную полуденным солнцем улицу. Через какое-то мгновенье из парадной дома напротив выскальзывает тощий человек с коротко подстриженными волосами, тронутыми сединой, и идет по противоположному тротуару. Видимо, это случайное совпадение, потому что субъект не обращает на меня никакого внимания и сворачивает за угол. Совпадение, только двойное. Этот тип мне знаком, однако сейчас я не могу припомнить, с каких именно пор и где я с ним встречался, и мне потребовалось пройти по жаре сквозь людские толпы еще несколько сот метров, чтобы, покопавшись в тайниках своей памяти, извлечь запечатлевшийся там образ: оказалось, это «приятельница» моей Эдит, человек, с которым она встречалась на террасе кафе в Женеве.
Частное сыскное предприятие «Фурман и сын», как приличествует таинственному учреждению, скрывается в глубинах лабиринта, образуемого старыми зданиями со множеством флигелей, внутренними дворами и задворками, среди запущенных, позеленевших от времени каналов.
Учреждение занимает два помещения. Первое служит приемной, канцелярией и архивом: тут стоят шкафы с потонувшими в пыли папками и письменный стол, за которым сидит анемичная секретарша, достигшая расцвета своего критического возраста. Вторым помещением, куда меня вводят после короткого опроса, безраздельно владеет глава фирмы.
Встретивший меня человек с желтым морщинистым лицом, вероятно, давно отвык от посетителей, потому что его живые, беспокойные глаза выражают откровенное недоумение.
– Вы отец? – любезно спрашиваю я, протягивая руку.
– Нет я сын. Отец умер.
– Мои вам соболезнования…
– Он умер двадцать лет назад, – уточняет Фурман-младший.
– Жаль, – говорю я. – Но это неприятность, которой нам всем не миновать.
– Вот именно.
– А пока мы живы, приходится постоянно иметь дело с более мелкими неприятностями. Вот и меня привело к вам что-то в этом роде.
Убедившись, что я оказался здесь не по ошибке, шеф предприятия наконец указывает мне своей желтой морщинистой рукой на продавленное кресло, а сам устраивается в другом, еще более продавленном.
– Как представитель некой коммерческой фирмы, я бы хотел получить не подлежащие оглашению сведения относительно серии сделок… – начинаю я, не переставая думать о том, что, может быть, я действительно по ошибке попал в это царство пыли и запустения.
Фурман выслушивает меня внимательно, без тени удивления, а тем временем его живой острый взгляд прыгает по моему лицу, словно блоха. И только после того, как я заканчиваю, глаза его успокаиваются и смотрят на меня задумчиво и словно прикидывая мою платежеспособность.
– Раздобыть их можно, – говорит он наконец. – Хотя и очень трудно…
– Именно поэтому я обращаюсь к вам.
– А то, что дается трудно, обходится дорого, – добавляет Фурман-сын, пропустив мой комплимент мимо ушей.
– Дорого – понятие неопределенное.
Хозяин снова погружается в глубокие размышления, после чего называет цифру, которая, на мой взгляд, нуждается в уточнении. После оживленного торга поправка принимается. Однако, едва до Фурмана дошло, что справку я желаю получить через несколько дней, он тут же, что-то прикинув, заявил:
– Вы хотите от меня невозможного. А невозможное всегда стоит немножко дороже. Надо будет спешно отлучиться кое-куда, кое-что дать отдельным лицам, а что же в итоге будет иметь фирма, кроме усталости?
– Ладно, – уступаю я. – Но при соблюдении двух условий: никаких проволочек и полная секретность.
– Когда вы имеет дело с фирмой «Фурман и сын», подобные оговорки излишни.
– Превосходно. Вы мне окажете большую услугу. Поэтому я в свою очередь хотел бы оказать вам услугу, притом совершенно бесплатно: не впадите в искушение, дорогой Фурман, получить дважды гонорар за одну операцию…
– Вы меня обижаете.
– Напротив, предвосхищаю вашу житейскую мудрость.
И позволю себе высказать опасение, что в данном случае эта мудрость может вас подвести. Я уже дал вам понять, что защищаю не свои личные интересы. А те, чьи интересы я защищаю, располагают некоторыми документами относительно вашей активной работы в гестапо…
– На эти вещи уже давно стали смотреть сквозь пальцы, – с небрежным видом замечает шеф фирмы.
– Верно, но только не в Голландии и особенно если дело касается обстоятельств, подобных вашим. Стоит некоторым фактам из вашей биографии дать огласку, ваша деятельность в этой стране закончена, Фурман.
– О, моя деятельность и без того идет к концу. И потом, к чему ворошить прошлое?
– Будем мы его ворошить или нет, это целиком зависит от вас.
Когда я встаю с кресла, первое мое намерение –
стряхнуть пыль с плаща, но из деликатности я воздерживаюсь.
– И еще одно: смерть, как уже было сказано, неприятная неизбежность, но торопить ее ни к чему. Господин
Эванс…
– Ш-ш-ш! – Фурман предупредительно подносит палец к своим желтым губам. – О таких вещах не говорят. Вы лучше дайте мне аванс и освободите свою голову от излишних страхов. Все будет исполнено так, что сомневаться в надбавке мне не придется.
– Чтоб вы могли рассчитывать на надбавку, – вставляю я, – вам придется решить еще одну маленькую задачу.
– «Маленькая», выбросьте вы это слово из нашего словаря, – бормочет Фурман. – Вы, я вижу, не из тех, кто занимается мелочами.
– Вы правы. Сумма, которую я вам плачу, даже мне не кажется маленькой. Так вот, мне нужны сведения такого порядка…
Вернувшись из Мюнхена, я не сразу попал домой. А
придя домой, застаю Эдит в постели и с высокой температурой. Охваченная горячей волной лихорадки, женщина даже не замечает моего появления. Пара грязных туфель в прихожей раскрывает причину внезапного ухудшения ее здоровья.
– Существует опасность бронхопневмонии, – говорит врач, выписывая антибиотики.
Делаю все, что в моих силах, чтоб выполнить его предписание, затем иду ненадолго в «Зодиак», потом снова занимаюсь лекарствами и чаями, только под вечер выбираюсь позвонить парикмахеру, но, вконец завертевшись, набираю не тот номер.
Часов в пять выхожу подышать свежим воздухом и сажусь под навесом какого-то кафе. Похолодало, дует пронизывающий ветер, и народу за столиками немного.
Официант приносит мне кофе и удаляется. Я достаю сигареты, но не нахожу спичек.
– Позвольте воспользоваться вашей зажигалкой? – обращаюсь я к человеку, сидящему за соседним столиком и поглощенному чтением газет.
Человек с готовностью щелкает зажигалкой у меня под носом, а я, следуя этикету курильщиков, подношу ему коробку «Кента».
– Но ведь у вас только одна сигарета…
– Не беспокойтесь, у меня есть новая пачка.
Он берет сигарету, однако не закуривает, хотя мог бы это сделать, – в фильтре покоится свернутое в трубочку мое короткое послание.
Выпив кофе, оставляю на столе монетку и, так как ветер действительно очень холодный, иду домой. Возвращаюсь с наступлением темноты. Состояние Эдит очень тяжелое.
Она с трудом дышит и временами бормочет бессвязные слова. Бессвязные, непонятные и, в отличие от того, как это бывает в подобных случаях в кинофильмах, не раскрывающие никакой ужасной тайны. Вызываю по телефону врача, и вскоре он является в сопровождении сестры со шприцами.
Несмотря на уколы, Эдит всю ночь лежит без сознания, голова в огне. Дежуря в кресле возле кровати, я размышляю о своих делах и, между прочим, о том, не собирается ли моя секретарша положить конец всем моим подозрениям самым радикальным способом – исчезнув навсегда.
Жалко. Хотя, возможно, это был бы единственный безболезненный исход нашей абсурдной дружбы, безболезненный для нее, потому что она этого не ощутит, а также и для меня, поскольку причина будет не во мне. У
меня в эти дни такое чувство, что я уже утратил эту женщину, так что другая, физическая утрата явится всего лишь формальным моментом.
Я уже потерял ее, а раз потерял, значит, у меня ее никогда не было. В сущности, я бы не прочь иметь такую, как она, и не только для роли секретарши. Она хороша своей прямотой, не доходящей, однако, до грубости, она бывает нежна, и здесь ей тоже не изменяет чувство меры, она всегда собрана, привлекательна, досадная суетность ей не присуща, а ее верность не переходит в несносную навязчивость – словом, это достаточно выдержанный и совсем не обременительный спутник, который едва ли может надоесть, потому что и сам не навязчив, и твоей любовью злоупотреблять не станет. Эдит чем-то напоминает мне
Франсуаз, хотя та отличалась холодностью и большей дозой цинизма. Странно, но Эдит и в самом деле напоминает мне Франсуаз, а если принять во внимание, что Франсуаз работала в разведке, сходство это приобретает особый смысл.