Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 42)
«Филипс», и с «Сименс», и с АЕГ…
Она называет еще несколько фирм.
– И как поступал Эванс?
– Так же, как с вами.
Ответ меня не вполне устраивает, однако я не могу ей об этом сказать.
– Со мной он договаривается о покупке за пятьсот тысяч, и я даю официальную расписку, что получил пятьсот тысяч, а на самом деле он дает мне только четыреста девяносто, – говорю я наугад.
Она кивает.
– Вот, вот.
– А чтобы я мог оправдаться перед казной, мы подписываем отдельный договор с указанием реальной суммы.
– Обычное дело. Только вы – исключение.
– В каком смысле?
– Во-первых, Эванс никогда не берет менее пяти процентов, и, во-вторых, он редко занимается мелкими сделками. Мелочь, как правило, идет ван Вермескеркену.
Женщина отказывается от предлагаемой сигареты и одним глотком допивает свой кофе. Похоже, она действительно торопится.
– И все-таки я не понимаю, зачем вам понадобилась я?
– Как зачем? Чтобы его изобличить.
Она смотрит на меня со снисходительным сочувствием.
– Мой вам совет: не пытайтесь. Навредите себе. Эванс человек очень сильный.
– Но ведь это же незаконные барыши, притом на миллионные суммы.
– Да, но вы же знаете, что этим занимаются многие. И
потом, вы не сможете представить никаких доказательств.
– Но должны же эти документы храниться в каком-нибудь архиве.
– Верно. Только вы никогда не получите туда доступа, потому что это его, Эванса, частный архив.
Она берет сумочку и собирается встать, но перед этим еще раз смотрит на меня своими кроткими карими глазами и тихо говорит:
– Я серьезно вас предупреждаю: откажитесь от идеи изобличения Эванса. И очень вас прошу: ни в коем случае не впутывайте меня в это дело.
– Можете не беспокоиться. Считайте, что мы с вами никогда не виделись.
Ева смотрит на меня так, словно хочет убедиться, в здравом ли я уме.
– Знаете, в свое время у Эванса работал один тип по имени ван Вели…
– Да, тот, что покончил с собой…
Она кивает.
– Вы, очевидно, уже многое знаете из того, что связано с Эвансом. Мне хочется предупредить вас, чтобы вы были поосторожней, а то как бы и у вас дело не дошло до самоубийства.
Она встает, награждает меня своей бледной улыбкой и уходит…
– Мы еще недостаточно используем возможности африканского рынка, – говорю я, беря предложенную мне сигару. – В связи с этим у меня возникла настоятельная необходимость лично встретиться с Бауэром.
– Ну разумеется, Роллан, разумеется! – рокочет за письменным столом рыжий великан. – В ближайшие же дни наведайтесь в Мюнхен.
«В ближайшие же дни» можно понять и как «завтра же». Меня такое толкование вполне устраивает, поскольку время для выжидания прошло и настала пора действовать.
– Так спешно? – недовольным тоном спрашивает Эдит, узнав, что на следующий день я уезжаю.
– А какой смысл откладывать? Ты со мной все равно не поедешь. Мюнхен не для тебя.
Она не отвечает, так как ответить ей нечего. Несколько месяцев назад, когда я последний раз ездил в Мюнхен, она категорически отказалась меня сопровождать. Это, однако, не мешает ей весь вечер недовольно коситься на меня. Я
склонен объяснить это ее состоянием – у нее порой подскакивает температура, и врач велел ей посидеть дома.
Когда я захожу утром проститься с ней, она уже одета.
– Уж не решила ли ты прогуляться в такую рань?
– Не могу же я без конца киснуть в этой комнате.
– Эдит, без глупостей! Делай то, что велит врач.
Она не говорит ни «да», ни «нет». Настроение у нее все еще неважное.
В Мюнхене вопреки тому, что уже осень, светит ясное солнце. На Карлплац стоит тяжелый запах выхлопных газов, машины ползут сплошной массой, от рева моторов сотрясается воздух – как не оценить прелесть тихих уголков Амстердама с его тенистыми набережными и спящими каналами!
Уверенный в себе и в будущем свободной Европы, Бауэр встречает меня в неизменно хорошем настроении и, чтобы вдохнуть и в меня свою бодрость, вручает мне свою твердую, как дерево, руку.
– Что нового?
– Новое впереди.
Рассказываю ему, что считаю нужным, о последних событиях, потом излагаю свой план.
– Очень интересно, – сухо, по-офицерски отчеканивает
Бауэр. – Но тут есть риск.
– А где его нет? – спрашиваю. – Если избегать риска всеми способами, я, может быть, и дотяну до пенсии, а вы –
не уверен.
– Неужели вас больше заботят общие интересы, чем свои собственные?
– Я не такой лицемер, чтобы доказывать нечто подобное. Однако считаю, что наши интересы во многом совпадают. Я задыхаюсь на этом чиновничьем месте, Бауэр.
Я не отношусь к числу людей, которых заботит только зарплата. Мне хочется нанести удар, получить вознаграждение наличными, с тем чтобы опять приняться за дело на свободных началах.
– Вы человек риска, Роллан. Я это заметил с первой же нашей встречи.
– Риска, покоящегося на точном расчете, – уточняю я.
– Ладно, сейчас не время спорить. Насколько ваш расчет точен, судить другим. Приходите завтра в обед.
На следующий день Бауэр встречает меня с тем же настроением и с таким же бесстрастным лицом. Сколько ни наблюдай за таким лицом, это не обогатит твои познания в области психологии. Вместо того чтобы прямо сказать, в какой мере мой риск основывается на точном расчете, он начинает задавать один вопрос за другим, чтобы проверить, насколько верна предстоящая операция, существующая пока что только у меня в голове.
– Ваш план не лишен логики, – замечает наконец Бауэр как бы против желания. – Но, повторяю, не лишен и риска.
Возражать не имеет смысла. Что следовало сказать по этому вопросу, я уже сказал. Человек за письменным столом задерживает на мне свой неподвижный взгляд, сухо усмехается и произносит ожидаемое слово:
– Действуйте!
Собираюсь задать какой-то вопрос, но Бауэр движением руки останавливает меня.
– Имейте в виду – об этом я и раньше вас предупреждал: весь риск вы берете на себя. Там, в «Зодиаке», вы представляете только самого себя, ваши поступки касаются вас одного, и не думайте, что, если вы угодите в западню, кто-нибудь кинется вас выручать. Ни на что и ни на кого вы не рассчитывайте.
– Даже на ван Вермескеркена?