Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 46)
Это в самом деле Любо. Открыв дверь, он останавливается на пороге, словно ждет, чтоб я пригласил его войти, но я ему говорю: хватит разыгрывать комедию, зачем ты сюда притащился, когда тебе и мне известно, что ты мертв, а он говорит, что настоящие друзья на такие пустяки не обращают внимания, и стоит и смотрит на меня, и я не могу понять, что он хочет этим сказать; не намекает ли он на то, что я тоже мертв, только это до меня еще не дошло. Я пытаюсь его вразумить, но Любо уже нет, хотя в дверях еще кто-то стоит, но уже кто-то другой, и это, оказывается,
Эдит: теперь я начинаю все понимать, выходит, я обознался в темноте, и она называет меня Эмилем. Я обрываю ее – какой еще Эмиль? Никакой я не Эмиль и лихорадочно думаю, неужто я когда-нибудь раскрылся перед нею, но не припоминаю такого случая, чтобы я проговорился, а она тем не менее продолжает меня называть, будто решила подразнить: Эмиль… Эмиль… Эмиль…
«Что с тобою творится, браток? – говорю я себе, открывая глаза и щелкая выключателем ночника. – Совсем рехнулся». – «Почему рехнулся?» – отвечаю и приподнимаюсь, чтобы достать сигареты. Это всего лишь нелепый сон, какой любому может присниться. И у меня нет ни малейшего намерения рехнуться.
Закуриваю «Кент», и от знакомого аромата и мягкого света лампы все становится на свои места, видения рассеялись. Сделав несколько глубоких затяжек по системе йогов, я окончательно убеждаюсь, что у меня все в порядке.
Может, нервы поослабли от длительного ожидания и бренчат несколько фальшиво, но они поднатянутся в ходе игры, им ведь ничего другого не остается, потому что все уже решено, да и особого риска для себя я не вижу.
Чем я рискую? Решительно ничем. Почти сорок лет я топчу нашу грешную землю на всех географических широтах, а ведь были такие, которые и двадцати лет не прошагали. Нет у меня ни пятимесячного сына, ни жены. Жена, последняя по счету, спит наверху, надо мной, и это действительно дорогое и близкое мне существо, к тому же и она, будучи в непосредственной близости от меня, уже довольно давно держит меня под надзором. А еще чем я рискую? Больше ничем. Место для постоянного жительства мне обеспечено, его давно забронировали для меня. В
братской могиле неизвестных. В компании всегда приятней. Ну-ка, друзья, потеснитесь, чтоб я мог подсесть вон к тому, что в окровавленной панаме.
9
Пришла беда – отворяй ворота. На следующий день, когда мы с Эдит уходим обедать, я чудом не сталкиваюсь с дамой моего сердца Анной Феррари. Она вырядилась по последней моде – ее платье скорее можно принять за ночную рубашку, не будь оно так коротко. Расхаживает по холлу со скучающим видом, бедра ее ни на минуту не остаются в покое, а взгляд рыщет по сторонам: Анне нужно видеть, какое она производит впечатление на окружающих.
И конечно, взгляд ее тут же меня засекает, на густо накрашенных губах застывает изумление, однако присутствие моей секретарши вовремя удерживает ее от восклицания: «О Альбер!»
По лестнице спускается Моранди: важный, как всегда, он семенит мимо нас и устремляется к Анне, что, однако, не мешает ему поймать мой предупреждающий взгляд:
«Смотри, мол, а то…» Они выходят на улицу раньше нас и сворачивают вправо, тогда как мы идем в обратном направлении, к ресторану.
– Откуда ты знаешь эту женщину? – небрежно спрашивает Эдит.
– Какую?
– Ту, что хотела тебе что-то сказать, но вовремя прикусила язык.
– Я не совсем тебя понимаю. Ты не могла бы говорить яснее?
– А, это не имеет значения! – отвечает Эдит. – Раз ты уклоняешься от прямого ответа, значит, готовишься соврать. А слушать вранье я не желаю.
– Ты, как видно, еще не совсем оправилась после болезни, – спокойно замечаю я.
– Никакая болезнь меня так не беспокоит, как ты: эти многозначительные умолчания, испытующие взгляды, подозрительность…
Я уже собираюсь сказать что-то в ответ, но она вдруг заговорила с подкупающей женской прямотой:
– Скажи, Морис, что могло так внезапно отравить нам жизнь? Все было так хорошо, а потом вдруг все испортилось…
– Потом? Когда потом?
– Я хочу сказать, после того как ты съездил в Мюнхен.
– После того как съездил в Мюнхен, я трое суток провел у твоей постели.
– Знаю и глубоко тебе признательна. И все-таки у меня такое чувство, что ты начал меня сторониться, что ты мне не веришь.
– Это плод твоего воображения.
– Вчера ты даже не стал спрашивать, где я была, – нашлась Эдит.
– Зачем мне спрашивать, если я знаю.
Женщина смотрит на меня быстрым взглядом.
– Что ты знаешь?
– Что ты ходила в парикмахерскую. Я же не слепой.
Ответ должен быть успокаивающим, однако я не уверен, что для Эдит он звучит именно так. По мосту мы пересекаем канал и выходим на противоположную набережную. Еще несколько шагов, и мы окажемся на самой оживленной улице, и тут до моего слуха долетают слова, окрашенные каким-то особенным, интимным звучанием, так и не произнесенные вчера:
– Скажи, Морис, на какую разведку ты работаешь?
На что у меня уже готов ответ:
– Надеюсь, на ту же, что и ты, милая.
– Ты ведь знаешь, я тебе все сказала.
– К сожалению, я не могу ответить тебе взаимной откровенностью: мне сказать нечего.
– То-то и оно. Ты мне не веришь. Иначе взял бы меня хотя бы в помощницы.
– Ты и без того оказываешь мне неоценимую помощь.
– Оставь, пожалуйста, – с досадой отвечает она. – Зря я затеяла этот разговор. Не собираюсь тебе навязываться.
Я не считаю нужным ей возражать, тем более что мы уже на людной улице и подходим к ресторану. Нет никакого сомнения, что у Эдит была встреча с седоволосым, а для прикрытия она заглянула к парикмахеру. И конечно, перекинулась словечком с Дорой Босх. Нельзя сказать, чтобы моя комбинация с Дорой Босх отличалась тонкостью замысла, и нечего удивляться, если Эдит что-либо пронюхала, но в тот момент подозрения меня не беспокоили, да и раздумывать не было времени. А сейчас мне некогда оправдываться в собственных глазах и укреплять в Эдит иллюзию, будто она тащит меня на буксире. Эдит тоже одна из ближайших опасностей, но, пока она вступит в действие, задача должна быть решена; если задача не будет решена, то ни Эдит, ни прочие частности уже не будут иметь для меня никакого значения.
Мы входим в ресторан, я галантно принимаю от нее плащ и вместе с моим передаю на вешалку. На нашем привычном месте у окна сидит какая-то парочка.
– Наши места заняты, – замечает Эдит.
– Слишком рано…
Она молча бросает на меня взгляд, и мы направляемся к другому столу.
Эдит сходила к своему парикмахеру, и я решаю после обеда сходить к своему. Ох уж эти парикмахеры!.. Часом позже захожу в кафе выпить чашечку кофе. Здесь хорошо натоплено, торчать же на улице в такую погоду, когда резкий ветер швыряет в лицо тучи водяной пыли и способен унести не только шляпу, но и тебя самого, просто глупо: повесив плащ, я усаживаюсь в удобное кресло.
Кофе на диво вкусный, да и погода располагает, так что я повторяю заказ и лишь после этого отправляюсь к парикмахеру. Однако по пути мне приходится смириться с мыслью, что со мной случилось небольшое приключение –
плащ, в котором я шагаю по улице, оказывается не мой. С
виду он ничем не отличается от моего, так что ошибиться было не мудрено, но в этом я обнаруживаю записочку.
Чисто личного характера. Нечто вроде маленькой справки, касающейся, как ни странно, близкого мне существа.
Если бы я сказал, что идет дождь, можно было бы с полным правом упрекнуть меня в том, что я слишком повторяюсь. Но в этот вечер он льет как из ведра, и «дворники» не справляются с потоками воды, падающими на ветровое стекло, а слепящие лучи фар уже в двух метрах от носа машины размываются, превращаясь в мутное свечение. Хорошо, что дорога мне знакома – я не раз ходил здесь пешком, – и тем не менее, когда двигаешься пешком, все имеет один вид, а когда ты в машине – совсем другой.
Чтоб не оказаться на обочине и не пропустить нужный мне поворот, я стараюсь ехать как можно тише. Наконец среди смутно проступающей массы деревьев я различаю узкую заброшенную дорогу. Съезжаю на нее задним ходом, чтоб было проще выехать, ставлю машину на обочине и иду пешком.
До баржи – второй справа – не более двухсот метров, и все же, пока я до нее добрался, я промок до нитки. Оказавшись на палубе, проделываю небольшую операцию в целях предосторожности, затем бесшумно спускаюсь по трем ступенькам и без стука нажимаю ручку двери.
Помещение освещает желтым светом слабая лампочка.
Ван Альтен за столиком, как будто он и не вставал с тех пор, как я его видел в последний раз. Но сейчас он не ест, а рассматривает какой-то каталог. Каталог стандартных вилл, если меня не обманывает зрение. Человек захлопывает проспект и так резко вскакивает с места, что мне кажется, сейчас я услышу страшный вопль.
– Я вас потревожил? – осведомляюсь я по-английски.
– Что вам угодно? – неприязненно спрашивает ван
Альтен, и рука его тянется к телефону на столике.
– Спокойно, сейчас я вам все объясню. Но должен предупредить вас: никаких криков о помощи и никаких попыток связаться с внешним миром. Телефонный провод оборван, а мой пистолет, как видите, снабжен глушителем.
При этих словах я показываю ему оружие, полагая, что кое-какие представления о баллистике он, должно быть, имеет. Затем подхожу к иллюминатору и для пущего уюта опускаю занавеску. Но рассчитывать на уют в этом плавучем амбаре бесполезно. Обстановка здесь самая убогая.