Богдан Марков – Переход - петля времени (страница 3)

Следующие три недели я практически не выходил из архивов. Иркутск,

Улан-Удэ – я забрасывал запросы везде, звонил знакомым, писал письма в

краеведческие музеи. Меня интересовали этнографические материалы,

экспедиционные отчёты, записки миссионеров и исследователей

девятнадцатого – начала двадцатого века. Всё что было связано с тем

районом, с теми горами.

Нашёл на третьей неделе. В Улан-Удэ, в фондах Бурятского

республиканского краеведческого музея. В описи значилось скромно:

«Рукопись неустановленного происхождения, предположительно XVII-XVIII

в., частично на старославянском, частично на неидентифицированном языке.

Поступила в фонд в 1923 г. из частной коллекции».

Я выехал туда на следующий день.

Рукопись оказалась небольшой – несколько листов, сшитых грубой нитью.

Бумага плотная, явно очень старая, чернила выцвели до

бледно-коричневого. Часть текста была на старославянском – я разобрал

с трудом, но разобрал. Часть – на языке который я не знал совсем.

Незнакомые символы, схемы, и в одном месте – та самая карта. Три

вершины. Река. Маршрут. И в углу – орёл в круге лучей. Точь-в-точь как

на зарисовке Лукина.

Я сфотографировал каждую страницу. Попросил разрешения сделать копии. И

уехал обратно с ощущением что держу в руках что-то важное – но что

именно, пока не понимаю. Старославянский я разобрал лишь частично.

Остальное – тот незнакомый язык – было для меня закрытой книгой.

Мне нужен был лингвист.

Но сначала – Палыч.

\* \* \*

Андрей Павлович открыл дверь раньше чем я успел позвонить второй раз.

Посмотрел на меня молча, без удивления, и отступил в сторону пропуская.

Квартира у него была такая же как он сам – немногословная,

функциональная, без лишнего. Карты на стенах. Полки с книгами по

топографии и альпинизму. На подоконнике – бинокль и компас.

Мы сели на кухне. Я положил перед ним листок Лукина и распечатанные

фотографии рукописи.

Он взял листок. Посмотрел на схему. Посмотрел на символ – и я увидел

как что-то изменилось в его лице. Едва заметно. Как будто что-то внутри

него сжалось.

– Откуда это? – спросил он тихо.

– Из библиотеки. Из книги Лукина. Александра Васильевича Лукина —

историка из Краснодара. Я с ним разговаривал на днях.

Андрей Павлович поднял взгляд.

– Сашка Лукин… – он произнёс это тихо, как будто про себя. —

Значит жив.

– Жив. Он рассказал мне про экспедицию девяносто седьмого. Про скалу.

Про символ. И про то что случилось в тот вечер.

Тишина. Слышно было только как капает кран.

– Это был я, – сказал он. Голос ровный – слишком ровный, как

бывает когда человек произносит фразу которую держал в себе очень долго.

– Я это знаю. Просто никому никогда не говорил.

– Андрей Павлович, – сказал я осторожно, – что там произошло? Что

было в те сутки которых Вы не помните?

Он покачал головой.

– Не знаю. Честно – не знаю. Помню как шёл вдоль скалы. Помню этот

символ на камне. – Он ткнул пальцем в зарисовку. – Вот этот. Как

увидел его – остановился. Рука сама потянулась, потрогал пальцами.

Камень был тёплым. Понимаешь? Снаружи холод, а камень тёплый. А потом

– темнота. И почти сутки которых в памяти нет совсем. Пустота.

Он замолчал глядя в стол.

– Все эти годы я думал об этом, – сказал он тихо. – Что там было.

Что случилось в эти сутки. Военное, экспедиции, горы – я всё это делал

в том числе чтобы не думать. И чтобы быть готовым. На случай если

когда-нибудь снова…

Я смотрел на него. Почти тридцать лет человек носил в себе эту пустоту.

Я придвинул к нему фотографии рукописи.

– Вот что я нашёл в архиве Улан-Удэ, – сказал я. – Старая

рукопись. Там та же карта, тот же символ. Часть текста на