Бетти Алая – Кавказский варвар. Под прикрытием (страница 7)
— Не ставила такой цели, — говорю, и мой голос звучит ровно, спокойно. — Но разговор получился интересным.
Исламов замирает. В его взгляде что-то меняется.
— Ирина права, — произношу я. — Да. Я травмирована. Но эта травма не помешает мне спасти девушек. Я справлюсь. Как справилась с историей Мадины. Все будет хорошо.
Это уже не для него. Это для себя.
Из переговорки выходит Ирина. Она бледна, но ее подбородок дерзко поднят.
— Тебе нужно быть честной, Лика. В первую очередь с собой.
И вот он. Пятый пункт. Вызов.
Я поворачиваюсь к ней. Моя улыбка — это оскал. Как же она меня достала!
— Честной? Хорошо. Проверь меня, — делаю шаг к ней, игнорируя Саида, который стоит между нами. — Вскрой. Проанализируй. Сделай свои выводы. И пусть он, — я бросаю короткий взгляд на Саида, — будет судьей. Пусть посмотрит объективно, без скидок на «профессионализм» и прошлые заслуги. Что покажут твои тесты? Слабое звено? Или инструмент, который знает свою боль лучше любого и потому не сломается?
Я вижу, как Исламов вздрагивает. Как сжимаются его кулаки. Между нами снова висит то самое напряжение, что было у стены. Густое, электризующее, опасное.
— Работа остается за мной, — говорю спокойно, отворачиваясь и направляясь к двери. — А вы, специалисты, решайте, что со мной делать. Я устала быть объектом тихих обсуждений.
Выхожу, игнорируя прожигающий спину взгляд Саида. Беру себя в руки, спрятав обиду и горечь подальше. В конце концов, мы с ним ничего друг другу не должны. Пора бы мне это усвоить…
ГЛАВА 7. Цена страховки
Дверь закрывается. Звук быстрых легких шагов Лики затихает в коридоре. Я стою, не двигаясь, впиваясь взглядом в поверхность двери.
— Я понимаю, что было тяжело, но это правильное решение, — раздается рядом сладкий довольный голос. Ирина подходит ближе, и ее цветочный навязчивый парфюм бьет мне в нос. — Теперь мы можем выстроить эффективную систему поддержки и…
— Заткнись.
Ирина инстинктивно отпрыгивает, натыкаясь на край стола.
— Ты здесь для одной задачи: следить, чтобы с ней ничего не случилось, — холодно произношу. — Не для советов. Не для оценок. Если ты еще раз посмотришь на нее с таким же высокомерием, как только что, я тебя уволю, не моргнув глазом. Она лучше тебя. Лучше меня. Лучше всех нас вместе взятых. И если бы у меня был выбор…
Резко обрываю себя. Челюсть сводит судорогой так сильно, что боль отдает в висок. Сжимаю руки в кулаки.
— Но ты сам сказал… — начинает Ирина, ее голос теряет уверенность.
— Я сказал, что она идет на задание! — срываюсь на низкий хриплый рык, от которого, кажется, дрожат стекла. Делаю шаг к ней. — Потому что иначе она никогда бы себе этого не простила! А я… — задыхаюсь на секунду, ловлю ртом воздух, — я нанял тебя, чтобы иметь моральное право ее туда отпустить. Чтоб хотя бы один идиот в этой комнате попытался подстелить соломку там, где её по определению быть не может! Поняла? Теперь выйди. И делай свою работу.
Отворачиваюсь, не в силах больше видеть её побледневшее лицо. Слышу, как Аксенова почти бесшумно выскальзывает из кабинета. Дверь снова закрывается.
Тишина обрушивается на меня всей своей тяжестью. И тогда что-то внутри ломается. Резким, сокрушительным движением я смахиваю всё со стола. Папки рассыпаются по полу. Планшет с глухим звуком бьется о стену. Чашка разлетается на острые осколки. Грохот оглушает, и на секунду он заглушает вой у меня в голове.
Тяжело дышу, стоя посреди хаоса, чувствую дрожь в руках. Затем, будто подкошенный, опускаюсь в кресло и роняю голову в ладони.
Мои же слова эхом отдаются в голове. «За этим ты здесь». Как я мог так сказать?
Но что мне было делать, чёрт побери?! Сказать «нет»? Запретить? Она бы пошла наперекор. Одна. Без тыла. Так нет же… Лучше уж пусть ненавидит. Пусть кипит от злости на меня. Но будет жива. Ирина… пусть следит. Пусть докладывает. Лишь бы… с моей хрустальной, безумной, единственной… ничего не случилось.
Ком стоит в горле. Поднимаю взгляд и снова смотрю на дверь. Тишина за ней теперь громче любого крика.
В кабинет, не стучась, грузно входит Свят. Он окидывает взглядом погром, меня, сгорбленного в кресле, и тяжело вздыхает.
— Опять поругались? Горячая вы парочка. Офис скоро разнесёте к хуям, — в его голосе нет обычной издевки.
Я даже не смотрю на него.
— У тебя дело, Свят? Говори. Нет — не мешай.
— Дело в том, что ты сидишь здесь, как будто мир рухнул, — отрезает он, усаживаясь на край уцелевшего стола. — А она там, внизу, с Глебом, лепит себе новую жизнь. Ледяную. Я мимо проходил, аж мурашки по коже. Это, знаешь ли, хуже, чем если б она всё тут в хлам перевернула.
— Она имеет право злиться, — глухо говорю, глядя на осколки у своих ног.
— Да плевать, кто имеет право! — Свят грубо взмахивает рукой. — Ты мужик. Совершил, по её мнению, подлость. Ну так иди и извинись. Просто. Понятно. Без этих ваших умных психологических загибов.
— Не в этом дело, — начинаю я, но Свят меня перебивает. Его голос становится невероятно тяжёлым.
— Я так свою жену потерял. Катю. Уходила… стояла в дверном проёме, чемодан в руке, смотрела на меня. А у меня, понимаешь, гордость встала поперёк горла. Не хватило смелости сказать «прости» и «останься». Так и живу с этим. Каждый день просыпаюсь, и первая мысль: а могло бы быть иначе, если б тогда не сглупил. Так вот, шеф. Не будь таким же упрямым ослом, как я. Просто пойди и извинись. Пока не поздно.
Свят встаёт, громко шлёпает меня по плечу и выходит. Дверь закрывается, оставляя меня наедине с тишиной, разгромом и странной гнетущей пустотой, которую его слова не заполнили, а лишь обнажили.
Не знаю, сколько сижу так. Но в конце концов встаю, отряхиваю осколки с брюк и направляюсь вниз, в подвальное логово Глеба. Мне нужно увидеть её. Даже если Лика не будет смотреть на меня.
Я нахожу их там. Лика, откинувшись на спинку стула, с холодным вниманием изучает на мониторе своё новое лицо. Глеб, не отрываясь от клавиатуры, бормочет что-то однотонное про швейцарские клиники.
— Всё должно быть безупречно, — говорит Лика ровным, абсолютно безличным тоном. — Малейшая зацепка, несоответствие в биографии, и Герман меня раскусит.
Она не оборачивается, когда я захожу. И вида не подает, что заметила меня. Это в тысячу раз хуже, чем если бы она швырнула в меня что-то. Это полное вымороженное игнорирование обжигает меня изнутри. По спине пробегает холодный пот.
Я стою с минуту, наблюдаю, как голубоватый свет монитора ложится на её отточенный профиль. В этой собранности и отстранённости нет ничего от той Лики, которую я знаю. Это призрак. И я сам выпустил его на волю.
— Глеб, — тихо говорю я. — Выйди. Мне нужно поговорить с Ликой.
— Я прошу тебя остаться, Глеб, — тут же, не меняя интонации, парирует Лика, всё так же глядя в экран. — Мы не закончили с теневым профилем в соцсетях.
Наш гик отрывается от монитора. Его взгляд, увеличенный стёклами очков, медленно переходит с меня на Лику и обратно.
— При всём уважении к иерархии, — произносит равнодушно, — но с таким уровнем взаимных обид и невыясненных отношений никакое прикрытие не получится. Вероятность сбоя в поле возрастает на восемьдесят девять процентов. Вам двоим, очевидно, требуется немедленное вербальное взаимодействие. Без посторонних.
И, щёлкнув последней клавишей, он встаёт, берёт свой планшет и выходит.
В подвале воцаряется тишина, нарушаемая лишь гудением систем охлаждения и яростным стуком моего сердца. Лика продолжает смотреть на экран.
Я стою у двери, чувствуя, как каждый нерв натянут до предела. Воздух между нами снова заряжен, как перед ударом молнии. Но на этот раз грозовая туча состоит из обид, невысказанных вопросов и одного простого, невыносимо тяжелого слова, которое теперь я должен произнести…
ГЛАВА 8. Протокол «Прости»
Тишину в подвале нарушает хриплый голос Саида. Одно слово. Но оно разбивает мою реальность на до и после.
— Прости.
Не отрываюсь от монитора. На экране улыбается женщина с моими глазами, но чужим, циничным выражением лица. Юлия Соколова. Безупречная легенда.
— За что именно? — мой голос звучит ровно, будто я спрашиваю про погоду. — За то, что нанял шпиона? Или за то, что позволил ей говорить тебе, что я слабое звено, и не разорвал её на части за эти слова?
Слышу, как Исламов делает тяжелый шаг вперёд. Его тень накрывает клавиатуру, заслоняя часть экрана.
— За всё. За то, что не сказал тебе о ней сразу. За то, что не прервал её тогда, когда она несла чушь. За ту чёртову фразу «за этим ты здесь». Я не хотел, чтобы ты это услышала. Я… — Саид замолкает, и в тишине слышно, как он сжимает кулаки так, что костяшки хрустят. — Я облажался.
Разворачиваюсь к нему. Вижу отчаяние на его лице. Синяки под глазами кажутся глубже, морщинки проявляются у уголков глаз. Саид выглядит разбитым.
— Ты думаешь, я не знаю свою травму? — спрашиваю тише, мой шёпот звучит громче крика. — Я ношу её с собой каждый день. В каждом вздохе. Она не слабость, Саид. Это мой двигатель. А ты превратил её в козырь против меня. В глазах чужой женщины.
— Не против тебя! — взрывается Исламов, и в его голосе ломается вся сталь, обнажается боль. — Ради тебя! Потому что я не могу… — он резко обрывает себя, проводит ладонью по лицу. — Я не могу отпустить тебя туда, зная, что с тобой что-то может случиться из-за моей недоработки или просчёта… я сойду с ума. Ирина не для тебя. Она для моего спокойствия. Вернее, для иллюзии спокойствия. Это моя трусость. Мой эгоизм. Вот за что я прошу прощения.