Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 8)

Но Элла знала, что старой девой не останется. Что-то подсказывало ей это — какой-то поющий голос в самой сокровенной глубине сердца. Как бы ни нравилось ей учительство, — иметь мужа, дом и детей — это было лучше. Именно для этого предназначались её здоровое молодое тело и тёплое сердце. Она это знала.

ГЛАВА VII

На второй год учительства Эллы Честер Питерс, окончив учёбу, вернулся домой и работал в юридической конторе вместе с отцом. Судья Питерс при всяком удобном случае объяснял любому, кто соглашался слушать, каким блестящим малым был Честер и как он сделает из юриспруденции нечто исполненное истины и красоты. О Сэме он говорил мало — яйца, мука и солёная макрель, видно, плохо укладывались в его представления ни об истине, ни о красоте. У Айрин Ван Несс появилась новая шуба — котиковая, отделанная норкой, с длинным рядом свисающих хвостиков вокруг плеч и бёдер, и норковая шапочка в тон. Все были уверены, что теперь, когда Честер остепенился, он непременно на ней женится, и сама Айрин всей душой разделяла это желание.

Элле было её жаль — она не могла себе представить подобный вялый, половинчатый роман, — но вскоре ей предстояло узнать куда больше о собственном.

Была холодная пятничная ночь в ноябре. Весь день шёл снег, и теперь белизна сугробов укрыла и колледж, и кампус, и город, и прерию. В актовом зале колледжа давал концерт новый хоровой кружок — «Эвтерпейцы», как они скромно себя называли, — весь сбор шёл в фонд библиотеки. Но за ужином Элла решила отказаться от похода на концерт. «Заболеть горлом в любой другой вечер и то досадно, — раздражённо сказала она матери, — но заболеть именно в пятницу, когда концерт, — это просто позор. Впервые в жизни я что-то пропускаю».

Но она и слышать не хотела робких предложений матери тоже остаться дома. «Питерсы заедут за тобой, как договаривались, вот ты и поезжай. Я помогу тебе собраться».

Миссис Бишоп было всего чуть за сорок, но быть сорокашестилетней в восьмидесятые годы означало быть старухой. Она надела тяжёлое чёрное шерстяное платье, плотную чёрную накидку, отделанную стеклярусом из чёрного янтаря, чёрный бархатный капор с плоским крепдешиновым бантом наверху и широкими крепдешиновыми завязками под подбородком.

За ней заехали судья с миссис Питерс — рысистые вороные вскидывали гривы и весело позвякивали бубенцами на упряжи те немногие минуты, что были вынуждены простоять у приступки для посадки.

Когда они уехали, Элла приняла лекарство, прополоскала горло солёной водой, растёрла шею гусиным жиром со скипидаром и приколола вокруг пострадавшей части своей анатомии широкий лоскут красной фланели.

Некоторое время она читала в своей спальне у тёплого жестяного барабана печки, а затем, поддавшись детской прихоти сварить кленовую тянучку, спустилась на кухню. Подняв наверх кастрюлю с растопленным кленовым сахаром, она открыла окно спальни, чтобы набрать тарелку снега — капать на него ложками горячую массу. Это было любимое лакомство того времени — застывшие шарики кленовой тянучки. В комнату ворвался холодный ветер, дуговые уличные фонари замигали. В пределах досягаемости снега не оказалось, и хотя Рассудок подсказывал ей, что она затевает глупость, Желание заставило её накинуть на плечи вязаную шаль и выйти на крышу.

Когда она повернулась, чтобы вернуться внутрь, окно с шумным грохотом соскользнуло вниз. Она в тот же миг бросилась к стеклу, пытаясь его поднять, но оно не поддавалось ни на волос.

Сперва она отчаянно билась с рамой, а затем, осознав всю серьёзность положения, — с упрямой сосредоточенностью.

Холод пробирал насквозь, и она плотно закуталась в шаль, завязав её узлом, чтобы освободить руки для борьбы с неподатливым окном. Когда оно всё же не поддалось, она подумала позвать кого-нибудь из ближайших соседей. Но ни в одном из соседних домов не горел свет.

Она осторожно подошла к самому краю скользкой крыши и задумалась, не спрыгнуть ли. «Да уж, и переломаю себе лодыжки, — подумала она, — и потом лишусь чувств от боли и буду лежать, заметённая снегом, когда мама вернётся домой. Она примет меня за поленницу дров». Она нервно усмехнулась и поёжилась.

Так вот, значит, каково это — быть Малютками в Лесу, Принцами в Башне, — а она тут на кухонной крыше?

Что-то влажное и холодное коснулось её носа. Снова начинался снег. Она издала громкое протяжное «Ау-у-у!» Ответа ни от кого на опустевшей улице не последовало — лишь насмешливое эхо. Её снова начало трясти, и в горле застрял сдавленный кашель.

Она поспешила обратно к окну и заколотила по нему кулаками, но стекло не поддавалось. Если бы только она надела крепкие ботинки вместо мягких домашних вязаных тапочек, она могла бы запустить одним из них прямо в стекло.

Но как раз когда её охватило неподдельное отчаяние, она услышала, как кто-то идёт по улице, поскрипывая по укатанному снегом тротуару. Когда он проходил под дуговым фонарём, она разглядела, что он несёт саквояж.

— Ау, — громко позвала она, — не могли бы вы на минутку остановиться?

Мужчина тотчас замедлил шаг, а когда она позвала снова, перешёл улицу и двинулся через сугробы двора широким, размашистым шагом. — В чём дело? — спросил он. — Что случилось?

В полутьме Элла не могла его узнать и решила, что перед ней приезжий незнакомец, но в своём отчаянии она обратилась бы хоть к самому президенту Артуру.

— Мне ужасно неловко вас беспокоить — и до крайности стыдно за собственную нелепость, — но я застряла тут, на крыше, из-за такой глупости, как выход за тарелкой снега. Окно захлопнулось за мной. Я пыталась разбить стекло — я всегда думала, что стекло хрупкое, — и уж точно не такая слабенькая, — но не могу даже трещину пустить.

Молодой человек рассмеялся и поставил на ступеньки саквояж, который держал в руке всё это время. В слабом свете фонаря он выглядел крупным и основательным.

— Где мне взять лестницу?

— В сарае, сразу за дверью, на стене справа.

Он широким шагом направился к сараю, и Элла увидела вспышку спички в темноте и услышала, как фыркнула и поднялась на ноги Полли. Когда он вернулся, лестница лежала у него на плече в равновесии. Не говоря ни слова, он приставил её к сугробу у кухонной стены и крепко придержал.

— Идёмте, — позвал он. — Только осторожнее.

На середине спуска одна из её матерчатых тапочек соскользнула с ноги.

— Так, — вдруг сказал он, — вы не сможете идти по такому глубокому снегу. Я отнесу вас к крыльцу.

— О нет, спасибо, я сама справлюсь. — Ей вдруг стало неловко, стыдно за свой распахивающийся халат теперь, когда она спустилась наполовину и оказалась рядом с незнакомым молодым человеком. — К тому же у меня на горле гусиный жир со скипидаром, — и пахнет это неважно…

Тут он запрокинул голову и добродушно расхохотался, а в ответ, без единого слова, просто снял её с лестницы, обошёл угол кухни и поставил на ноги на крыльце, между насосом от цистерны и корытом для стирки. За это короткое расстояние она так и не успела разглядеть его лицо отчётливо. Было лишь мимолётное впечатление — его большое холодное пальто, его мускулистая сила, — и странное, необъяснимое чувство симпатии к его натуре. Она смутно, торопливо задумалась: правда ли это — что от человека может так исходить его сущность, что её можно уловить даже в незнакомце, даже в темноте…

— Огромное спасибо за хлопоты.

— Хорошо, что я тут проходил, а то бы вам несладко пришлось. Вам всё равно не помешает как следует пропотеть, — серьёзно посоветовал он.

— И хинин, и белую сосну, и дёготь с патокой, и лук с серой впридачу. — Голос у неё слегка сорвался. И оба рассмеялись.

— Раз уж спасение состоялось, не подскажете ли поскорее, где живёт судья Питерс?

Элла указала на большой кирпичный дом, где чугунные олени несли свою мёрзлую стражу среди сугробов.

— Понятно. Чет был моим соседом по комнате — я приехал, чтобы работать в юридической конторе вместе с ним и его отцом.

— О, как мило, — сказала Элла, едва успев осознать эти слова. Мило для кого, Элла? Это вызвало в ней тёплое, дружеское чувство к молодому человеку.

— Что ж, — он протянул руку, — Делберт Томпсон — так зовут вашего доблестного пожарного.

— Элла Бишоп, — она подала ему свою озябшую руку и сердечно добавила: — Я преподаю здесь, в колледже, в Мидвестерне.

— Вы? — Он не поверил. — Я думал, вы совсем девочка — с такой толстой косой на спине.

— Нет, — и она чуть слышно пропела:

Оба рассмеялись — с этим приятным молодым человеком смеяться было удивительно легко, — а потом он ушёл, поскрипывая по снежным дорожкам со своим саквояжем. И Элла вошла в дом, вся озарённая изнутри каким-то новым, необычным чувством.

Когда вернулась миссис Бишоп, Элла рассказала ей о забавном происшествии, и мать была страшно расстроена — и пребывание на холоде, и то, что дочь оказалась во власти совершенно незнакомого мужчины. Но как она ни старалась, в своей всегдашней взволнованной, испуганной манере, ей никак не удавалось внушить дочери понимание всей чудовищности пережитой опасности. В самом деле, засыпая позже, укутанная толстым компрессом из свиного сала после горчичной ванночки для ног, дочь эта думала лишь о том, как жаль, что она не смогла разглядеть лицо молодого человека. «Я видела, какой он высокий… и какие широкие у него плечи, — думала она, — но как ни старалась, лица разглядеть не смогла». И вдруг знакомость этих слов настолько её поразила, что вся сонливость мигом слетела. Долго она лежала, вглядываясь в темноту ночи, и вспоминала остальную часть своего давнего пророчества, сказанного Сэму: «Но почему-то я просто чувствую, Сэм, что узнаю его сразу же, как только увижу».