Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 9)

Когда она наконец задремала, ей приснилось, что она ткёт гобелен на кухонной крыше, но ей было так холодно, что пришлось выткать в самом центре картины побольше алых отсветов очага — и маленький домик — и детей…

ГЛАВА VIII

Теперь над дверью конторы рядом с новым зданием банка Оук-Ривер красовалась свежевыкрашенная вывеска: «Питерс, Питерс и Томпсон». А странное, совершенно неофициальное знакомство Эллы с новым молодым партнёром фирмы уже успело обрасти сияющим ореолом романтики. И жизнь начала открывать новые переживания.

От природы честная, в тот месяц Элла сделалась хитрой и лукавой сама с собой — ни за что не признавалась, что наряжается ради нового молодого адвоката, что посещает каждое собрание в колледже и в городе в надежде увидеть его широкие плечи и готовую улыбку. Она стала чувствовать его появление в комнате каким-то особым чутьём, не оборачиваясь, знала, что он вошёл. Постепенно ей начало казаться, что и он ищет её взглядом.

Влечение оказалось настолько взаимным и мгновенным, что уже к праздникам он сделался её единственным спутником на всех светских событиях города. В январе её уже поддразнивали. Даже её студенты умели невинным намёком вогнать её в предательскую краску. Честер Питерс, казалось, тоже надышался этим наэлектризованным воздухом, поскольку стал внимательнее к Айрин, чем когда-либо прежде, — а Айрин в те дни просто светилась, её желтоватое лицо озарила первая настоящая надежда на исполнение её давней привязанности к Честеру. Честер Питерс и Айрин Ван Несс — Делберт Томпсон и Элла Бишоп — то и дело можно было видеть, как четверо со смехом бредут гуськом по тропинкам, расчищенным в глубоком снегу, или катаются в двухместных санях судьи Питерса, запряжённых иссиня-чёрными рысаками под стать чёрным бакенбардам самого судьи. Сэм в этом веселье не участвовал — тихо ходил в бакалейную лавку, где вёл счётные книги своим плавным спенсеровским почерком и принимал яйца, которые приносили на обмен фермерские жёны. В обходительном отношении Сэма к Элле, казалось, ничего особо не переменилось, — разве что взгляд его стал теперь не просто тоскливым, а трагическим. Чувствуя его застенчивую тоску по себе, Элла порой ощущала к нему изрядное раздражение. Почему самое прекрасное, что случилось в её жизни, должно было омрачаться тенью телячьих взглядов Сэма Питерса?

К февралю Элла была официально помолвлена с Делбертом Томпсоном. В это едва верилось. Всё случилось слишком внезапно — слишком прекрасная вещь, чтобы так скоро облечься в определённые слова. Всего несколько месяцев назад она его вовсе не видела, разве что в собственных девичьих грёзах. Ей нравилось само ухаживание, воображение возможного будущего, бережное хранение у сердца хрупкого, только раскрывающегося цветка романтики. А теперь этим февральским вечером Делберт сжимал её в объятиях, осыпал тёплыми поцелуями её прохладные губы, а она говорила: «Делберт, это слишком быстро. Всё случилось слишком стремительно».

На это он запрокидывал голову и смеялся своим мальчишеским, готовым к смеху смехом. — Ничего не слишком быстро, Элла, — ничто не слишком быстро. Мы поженимся уже этой весной.

— О нет, не этой весной, Делберт. Мне нужно преподавать ещё год — приготовиться… скопить денег… и, может быть, узнать тебя получше, — добавила она чуть застенчиво.

— А ты, оказывается, хладнокровная штучка, Элла? — он отстранил её и в двенадцатый раз с тревогой спросил: — Ты ведь любишь меня, правда?

— О да, да, Делберт. Я люблю тебя… так сильно. Но… подожди немного… мне нужно быть совсем уверенной… это такая огромная вещь… понять, что же такое эта любовь на самом деле.

— Вот что это такое. — Делберт рассмеялся и стиснул её так крепко, что она едва не вскрикнула от силы объятия.

Но Элла знала лучше — Элла Бишоп знала, что её любовь была чем-то большим, чем это, — чем-то более глубоко прекрасным, чем-то бесконечно более тонким.

Так в вихре ухаживаний всё решилось. Элле предстояло оставить место, а свадьбу назначили на июнь, сразу по окончании учебного года.

Когда об этом узнала Айрин Ван Несс, она немного всплакнула. Ей это казалось совершенно непостижимым — она встречалась с Четом Питерсом ещё со школьных времён. Весь город знал, что она девушка Чета, — на неё больше никто не обращал внимания. Но он ни разу не заговаривал о браке. Она купила ткани на два совершенно новых наряда и отнесла их миссис Финч, лучшей портнихе в городе.

Всю весну Элла прожила в разреженной атмосфере собственного романа. Но вместо того чтобы отвлечь её от работы, это лишь усилило её усердие. Каждый урок приближал её к концу учительства, и потому она говорила себе, что должна выложиться в преподавании до конца, пока ещё может. Это розовое счастье, охватившее её, изливалось наружу заботой о других, тёплой добротой к студентам, энергией, стремящейся не упустить ни единой возможности быть полезной.

— Я преподаю так, будто каждый молодой человек в моих классах обязан выучить у меня всю английскую грамматику, какую он вообще когда-либо узнает, — со смехом объясняла она Делберту. — Притворяясь, будто то, чему я не успею научить их за оставшиеся месяцы, они не узнают уже никогда, я тороплюсь и выжимаю из каждой минуты всё до капли.

— Ты просто сгусток энергии, — гордо говорил Делберт, — совсем не похожа на большинство девушек с их кошачьими манерками и глупой болтовнёй.

— А я думала, мужчинам как раз нравятся такие кошечки, — не без ревности замечала Элла, — по чисто женской причине: чтобы он с ней поспорил.

— О, для флирта они, может, и хороши, — но кому нужна кокетка в жёны?

Делберту предстояло переехать в дом Бишопов. Эта черта их будущего брака вызывала у него некоторую досаду.

— Как-то это неправильно получается, Элла. Не так это должно быть, — иногда возражал он.

Но Элла, практичная как всегда, смехом развеивала его смущение. — Мы купили этот дом уже после смерти отца, и за него всё выплачено. Я единственный ребёнок… маме всё равно придётся жить с нами, куда бы мы ни переехали. Так какая разница?

В конце марта она провела свои весенние каникулы, работая за двоих женщин сразу, ведь её жалованье, не такое уж большое, по необходимости приходилось растягивать на множество нужд. Взобравшись на крепкую стремянку, она оклеила спальни изящными цветастыми обоями. Стирала и гладила занавески, скребла, красила и чистила.

«Хоть бы это продержалось так до июня». Она окидывала взглядом дело своих рук с виноватым признанием, что хозяйка из матери не бог весть какая. «Хоть бы я могла позволить себе прислугу — просто чтобы следить за порядком и держать всё в чистоте».

Наступил апрель, мягкий и нежный, с прилётом ласточек-стрижей и вербными почками, лопающимися серым пушком у кампусного ручья, — а время летело на таких золотых крыльях, что Элле пришлось наконец подумать и о платьях. Платья в восьмидесятые годы представляли собой, как известно, целые архитектурные сооружения из складок, воланов, полотнищ, панье, турнюров и шлейфов, и она собиралась заказать лишь два — белое шёлковое для церемонии и тёмно-синее шёлковое. «Только не клетчатое», — поморщилась она.

— Как думаешь, мама, не слишком ли будет расточительно заказать белое шёлковое платье? — она всегда по заведённому обычаю спрашивала совета матери, хотя знала, что решение всё равно останется за ней.

Но, к её почти удивлению, мать ответила решительно: — Да… о да. У меня было… голубое, бледное, помнишь? Твой отец считал… он говорил, что я была так хороша… Это ведь бывает только раз. А когда состаришься… ты всё это проживаешь заново.

Каждый из этих дней был заполнен счастливыми заботами. Студентам нужно было без устали помогать преодолевать трудные места, дом требовал порядка, матери — помощи, дома нужно было кое-что подшить, все планы на скромную июньскую свадьбу довести до совершенства. Порой Элла на миг останавливалась, чтобы разобраться в себе самой. «Что же во мне такого, что отличает меня от других девушек? — думала она. — Если вдуматься, никто и никогда ничего не делает для меня. Я всегда обо всём забочусь сама. Разве не было бы приятно, если бы хоть иногда кто-то другой — мама, к примеру, — брал на себя часть ответственности? Даже Делберт…» — на миг она ощутила укол вины за эту невысказанную мысль. — «Ну да ладно, — рассмеялась она про себя. — Видно, я просто из тех людей, что берутся и делают всё сами».

Третьего апреля она вышла из школы домой в пять часов. Кампусная трава, теперь на своей шестой весне, начинала походить почти на настоящий газон — прежняя прерийная грубость первых двух-трёх лет уступила место, после непрерывного кошения и подсева голубой травы и клевера, довольно приятному зелёному пологому дёрну. Клёны и вязы, высаженные когда-то изгибающейся подковой к самому зданию, начинали и впрямь походить на настоящие деревья, хотя бочоночные клёпки у их подножий, защищавшие от диких кроликов, всё ещё изрядно портили вид.

Идя по длинному деревянному тротуару, она видела вдали Криса, сжигавшего листья. На север летели дикие гуси, малиновки низко пролетали перед ней, сок на солнечной стороне мягкого клёна липко стекал на землю. Все приметы весны были налицо — её весны. Столько всего предстояло сделать, столько мест посетить: у Айрин через несколько дней вечеринка, они с Делбертом скоро едут в Мейнард по его делам для судьи, — он сказал, что это будет настоящее свадебное путешествие с упряжкой судьи Питерса и новеньким блестящим экипажем. Ей нужно было посмотреть ткань для белого платья и сравнить с тем шёлком, что можно достать здесь. Жизнь была так полна, — так радостна. Разве могло в этом мире существовать несчастье?