Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 10)

«Да его просто нет», — сказала она себе с весёлым смешком.

Но несчастье в мире было. Она узнала об этом в тот же миг, как вошла в дом и увидела мать, праздно сидящую с письмом на коленях, со слезами на щеках.

— Мама, милая, — она в тот же миг оказалась рядом с ней на коленях, — что случилось?

— Не стало моего единственного брата, Элла. — И слёзы полились снова. — Мой Эдди… мой маленький братишка. Ещё одно горе для меня, Элла. — Затем она прибавила, как бы между прочим, будто это не имело особого значения: — И его дочь… его маленькая Эми… она хочет приехать… сюда к нам, понимаешь, Элла… и пожить немного.

С холодным ощущением, что жизнь сыграла с ней злую шутку именно тогда, когда она больше всего желала от неё милости, Элла взяла письмо в руки.

Это была правда. Кузина Эми Сондерс, теперь уже восемнадцатилетняя, хотела приехать из Огайо и пожить у тётушки и кузины Эллы.

«Мне некуда пойти, и я не знаю, что делать. Не могла бы ты приютить меня ненадолго, хотя бы пока я не переживу горе по дорогому папе? И, тётушка, у меня нет ни цента. Я не хочу никому доставлять хлопот, но…»

Элла дочитала письмо словно в тумане, сознавая, что глубоко раздосадована этим вторжением именно сейчас. Молча она вложила розовую записку обратно в такой же розовый конвертик и почти невольно поднесла его к носу. От бумаги исходил едва уловимый запах. На миг она забыла о смысле письма, охваченная прихотливым желанием опознать этот неуловимый, странно знакомый аромат. Что-то из леса. Майское яблоко — вот оно что, — мандрагора, — приторный аромат восковато-белых цветков майского яблока.

ГЛАВА IX

Миссис Бишоп то и дело утирала глаза и вздыхала. Когда Элла долго смотрела на маленькое розовое, благоухающее послание, мать беспомощно спросила: — Ах, Элла, что же… ты думаешь… что нам делать?

— Делать? — Элла вдруг сделалась вся деловитость и решимость. — Тут можно сделать только одно. Послать ей немного денег и написать, чтобы приезжала.

— Ах, Элла… а у самой ведь скоро свадьба. Ты такая… ты хорошая девочка. Сперва я у тебя на руках… твоя новая семейная жизнь… а теперь ещё и малышка Эми.

Взгляд Эллы скользнул мимо взгляда матери. — Я вот подумала, мама: раз уж так вышло — раз Эми приезжает, — может, вы с ней могли бы жить здесь вдвоём. Мы с Делбертом могли бы снять комнаты — в городе, в доме над конторой судьи Питерса. Она бы приглядывала за тобой, ты же понимаешь, а я была бы совсем рядом, если вдруг понадоблюсь.

В влажных глазах матери снова появился тот прежний детский испуг. — Оставить маму, Элла? Оставить меня одну… когда… мне, может быть… в лучшем случае осталось всего год-два…

Это тронуло Эллу, как трогало всегда. Пусть порой её и охватывало раздражение, но стоило ей увидеть эту хрупкую маленькую фигурку, съёживающуюся под пеленой страха, и Элла неизменно опускалась на колени, обнимая её крепкими молодыми руками.

— Не думай больше об этом, мама. Я как-нибудь справлюсь с вами обеими.

Когда она рассказала Делберту о приезде Эми, тот особого восторга не выказал.

— Не то чтобы мне пристало возражать, милая Элла, — твой ведь дом, — а я только въезжаю. Я пока ещё не совсем могу проглотить эту гордость. Но не забывай — когда-нибудь именно я обеспечу тебе новый дом. С цветными веерообразными окошками над всеми дверями и окнами, — и чёрным мраморным камином, и этой новомодной ореховой решёткой между всеми комнатами.

Это её порадовало. Ей нравилась эта его честолюбивая сторона — те планы, что он вечно строил на их будущее. Приятно было иметь на кого опереться. За все свои двадцать два года она ни разу не знала времени, когда могла бы переложить ответственность на кого-то другого, — только стоять твёрдо на собственных ногах.

Он привлёк её к себе, прижавшись разгорячённым лицом к её прохладной щеке, его поцелуи жгли ей губы. — Подумать только, я буду жить с тобой… в одном доме… в одной комнате…

— Делберт! — она отстранилась, застенчивая, как всегда. Ей ещё ни разу не удавалось до конца ответить на эти тёплые, порывистые ласки. Тут он упрекнул её за это. — Ты просто айсберг, Элла. Ты меня не любишь.

— О нет, нет, Делберт, я люблю! Ты даже не представляешь, как сильно! Но… дай мне… время. Позволь мне…

Она не смогла договорить.

Как объяснить ему, что любовь — вещь настолько тонкая, настолько изысканная, что ей хочется подержать её в сердце ещё немного, точно любуясь жемчужиной — или наслаждаясь красотой розы, — прежде чем надеть её на себя? Порой она смутно задумывалась: способен ли Делберт вообще понять, что любовь — это нечто бесконечно более прекрасное, нечто гораздо более тонкое, чем простая физическая близость? Но тут же, устыдившись собственной нелояльности, она отгоняла эту мысль прочь.

Времени оставалось совсем немного, чтобы приготовить третью спальню наверху для молодой кузины до её приезда. Комната миссис Бишоп находилась на первом этаже, а третью наверху прежде не было смысла обставлять, и она служила чуланом.

Теперь же Элле пришлось вернуться к уборке, имея в запасе лишь несколько вечеров после школы и одну субботу, чтобы всё закончить. Она снесла в погреб коробки от шляп и отцовскую армейскую амуницию, оклеила стены обоями, покрасила, повесила свежие занавески и перенесла в комнату кузины своё лучшее кресло из собственной спальни.

Пока она трудилась, интерес к подготовке комнаты для гостьи постепенно вытеснял ту досаду, что поначалу вызывало это вторжение. «Бедная малышка, — думала она, — осиротела… моя родная маленькая кузина Эми… а я-то не желала делить с ней кров».

На пятницу вечер у Айрин была намечена вечеринка с шарадами, и вполне могло случиться, подумала Элла, что Эми успеет добраться до Оук-Ривер как раз к этому времени, — и решила, что это будет неплохой способ ввести её в местное общество.

Так всё и вышло. В пятницу Эми прибывала четырёхчасовым поездом с востока. Элла ушла из школы пораньше. Приехал Делберт, запряг Полли, и они были на станции задолго до того, как вдалеке на дороге раздался паровозный гудок. Поезд опоздал на полчаса — на путях оказались коровы, и поездной бригаде пришлось выходить и вызволять одну из них с эстакады, объяснил кондуктор, спрыгивая с вагона. К девушке, спускавшейся по ступенькам вагона, он проявлял, судя по всему, немалую заботливость. Видно, за время пути они успели неплохо подружиться.

Эми была прелестна — Элла признала это про себя. Тонкокостная, мягко округлая, с нежной розовой кожей младенческой фактуры. Широко распахнутые глаза тоже поражали детской голубой чистотой. На ней была небольшая серая накидка-долман, отделанная нежно-голубым, и маленькая жёсткая серая шляпка с васильками. Всё это придавало ей вид пушистой горлицы с голубым воротничком-жабо. И от неё веяло тем же ароматом, что и от письма, — чем-то, смутно напоминавшим Элле приторную сладость восковато-белых майских цветов.

К тому же, как заметила Элла, была она существом совершенно беспомощным. Она ни в чём не была уверена — ни в своём багаже, ни в квитанциях, ни в том, куда идти. Делберт взял на себя все её хлопоты, а она благодарила его так мило, что он даже зарделся от удовольствия.

— Она напоминает мне котёнка, — сказал он позже Элле, — этакого пушистого котёночка.

Что же такое Делберт когда-то говорил про котят? Ах да, она вспомнила — для флирта они хороши… Она поспешила отогнать эту мысль.

После ужина Делберт зашёл за девушками, и втроём они отправились сквозь мягкую апрельскую ночь на вечеринку с шарадами в дом Айрин Ван Несс. Большой дом сиял огнями сверху донизу — подвесные лампы со стеклянными подвесками и настенные бра давали света в избытке. Тяжёлая ореховая мебель, тёмные портьеры из шениля, плотный узорчатый брюссельский ковёр и ноттингемские кружевные занавески — всё выглядело роскошно в свете вечерних ламп. На серванте поблёскивало серебро, а когда распахивалась кухонная дверь, оттуда долетали запахи курицы и устриц. Ходили слухи, что мистер Ван Несс даже поручил Сэму Питерсу выписать из Флориды ящик апельсинов.

На Айрин было новое роскошное платье сливового атласа, с квадратным вырезом спереди, из которого её шея поднималась худосочно, а тусклый цвет лица вступал в спор с лиловатым оттенком наряда.

Когда Элла спустилась вниз вместе с Эми, она отчётливо расслышала восхищённый шёпот вокруг. Эми и вправду была очаровательна — «пленительна», как выразился при всех Честер Питерс, отчего Айрин слегка вспыхнула. На Эми было розовое шёлковое платье, её пухлую фигурку стягивал в модный тогда силуэт песочных часов корсет, а низкий вырез спереди открывал молочную белизну кожи. Волосы её были уложены высокой массой золотистых кудрей, сквозь которые была продета чёрная лента — единственный знак траура по недавней утрате. Широко распахнутые голубые глаза с младенческой доверчивостью взирали на новых знакомых. В её речи слышался лёгчайший намёк на дефект, который, судя по всему, некоторые местные щёголи находили совершенно очаровательным, — они почти сразу образовали вокруг неё небольшой кружок.

К концу вечера, полного шарад и пения у пианино, нескольких танцевальных игр и щедрого угощения, разгорелось нешуточное соперничество за право проводить Эми домой. Чет Питерс властно завоевал её обещание, но когда он поджидал её у подножия лестницы, Делберт попытался его оттеснить резким: «Нет уж. Я её привёз, я сам её и провожу». Однако Чет настоял на своём и увёл Эми в тёплую весеннюю лунную ночь.