Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 7)

— Слушайте… а сему вы всегда говорите «Центральный» зал, — спросил он однажды, — если он тут всего один?

— Разве ты не видишь, Крис? Оглянись вокруг. Вот, встань здесь — разве не видишь целую кучу других зданий — вот тут одно, там другое — вон там здание для гимнастики — а вон там огромная библиотека — а там, может, ещё и корпус для подготовки учителей?

Но сколько ни таращился Крис, разинув рот, он так и не смог разглядеть ни здание для гимнастики, ни огромную библиотеку, ни корпус для подготовки учителей, — ничего, кроме простого трёхэтажного дома, к раскалённому солнцем кирпичу которого отчаянно цеплялось несколько редких побегов плюща. Только те, у кого в юности есть мечты в голове и отвага в сердце, способны разглядеть подобные миражи на самом привычном горизонте.

Её классная комната должна была разместиться на втором этаже, в передней части здания, с крохотной внутренней комнаткой, выходящей из неё. «Мой кабинет», — по многу раз в день шептала она себе под нос, чтобы вновь испытать трепет, который дарили эти слова. Будущий кабинет был маленькой комнаткой в башне, над которой висел колокол. Слышать гулкий звон этого медногорлого вестника прямо у себя над головой значило чувствовать его дрожь в каждом нерве своего существа. Это было больше, чем простой звон колокола, — это был зов к знанию, призыв к самой жизни. Голуби уже начали гнездиться в башне, и когда звонил колокол, они стремительно вылетали наружу, точно спугнутые бездельники. Порой в своей суматошной возне они сами задевали крылом раскачивающийся язык колокола.

В маленькой башенной комнатке были окна с трёх сторон. Из них она видела на востоке город — теперь уже четыре тысячи жителей, вот что колледж сделал для Оук-Ривер, — на юге волнистый кампус (ну, во всяком случае, короткая прерийная трава спускалась по склону), а на западе — фермерские земли, насколько хватало глаз: часть возделанная, а по большей части ещё дикая прерия, без единой дороги или изгороди, где паслись небольшими стайками лошади и коровы, разбредаясь по этому необъятному, ничем не разделённому простору.

Удивительным образом сентябрьское утро, в которое Крис звонил в колокол к началу занятий, оказалось почти точным повторением того дождливого утра, когда сама Элла впервые переступила этот порог четыре года назад. Вспомнив, каким унылым было прежде первое знакомство для этих полуиспуганных новичков, она встала у больших дверей и приветствовала каждого первокурсника так, точно он был почётным гостем, прибывшим на светский приём. Президент Коркоран, проходя по коридору, улыбнулся из-за засады своих бакенбард. «Что бы эта девушка ни делала, она делает это по-настоящему», — сказал он мимоходом профессору Каннингему.

Всю осень Элла Бишоп вела уроки грамматики так, будто сама изобрела прилагательные и лично отвечала за придаточные предложения. Работы она возила домой целыми снопами. Тетради проверяла так дотошно, что ни ничтожное «для него и я», ни крошечное «пришедши» не смели поднять голову без страха перед её твёрдым синим карандашом. Совсем ещё юная, она вовсе не стремилась отстраниться от студенческой жизни. Она была куратором ныне процветающего общества «Минерва». Помогала запустить крохотную студенческую газету под названием «Еженедельный горн». Была секретарём скромного маленького клуба преподавательских семей. «Она просто идеальное связующее звено между преподавателями и студентами, — говорил жене президент Коркоран. — Достаточно молода, чтобы понимать точку зрения студентов, и достаточно степенна, когда это нужно».

Иногда небольшая компания смельчаков-студентов замышляла тайком улизнуть на сеновозе или санях в Мейнард на танцы, и, прослышав об этом, Элла принималась изобретать какое-нибудь новое развлечение, способное перебить их замысел.

В целом жизнь её была насыщенной и по-настоящему интересной, шла бойким для того времени темпом. Город рос. Мистер Ван Несс построил трёхэтажное здание банка, сдавая верхние этажи масонам, чудакам-одиночкам и рыцарям Пифиаса. Каждый день судья Питерс напыщенно шествовал по Адамс-стрит и Мейн-стрит в такт четыре четверти, отбивая ритм своей тростью с золотым набалдашником. Сэм тихонько спускался в бакалейную лавку на рассвете. Честер писал домой восторженные письма о собственных успехах, над которыми Айрин замирала в трепетных надеждах. Миссис Бишоп пыталась вести хозяйство, но результаты выходили настолько путаными и неряшливыми, что Элла подставляла своё молодое плечо и вечерами по возвращении многое переделывала заново.

Выпускной класс — «выпуск 1880 года», как его члены неизменно напоминали друзьям, точно до них было ещё десяток таких выпусков, — завёл круговое письмо. Элла и Айрин Ван Несс были единственными, кто остался жить в Оук-Ривер, так что посылка успевала побывать в десяти других городах, прежде чем вернуться в город своего рождения. У Мины Гордон, Эмили Тисдейл и Эвелин Хоббс теперь у всех троих были новые фамилии, и они почти до слёз желали, чтобы все остальные в классе были так же счастливы, как они. Мэри Кромби и Джанет Маклафлин с удовольствием учительствовали, причём первая основала небольшое общество за женское избирательное право, которое, как она надеялась, разрастётся и охватит всю страну. Джордж Шрёдер преподавал и надеялся скопить достаточно денег, чтобы поехать учиться в Гейдельберг. Отчёт Альберта Фонды по большей части читался как трактат по астрономии — Альберт привязал свою повозку ко всем звёздам без остатка.

В пятницу вечером в ноябре Крис вошёл в комнату Эллы с шумным грохотом вёдер, швабр и мётел. Она вздохнула и принялась собирать свои вещи, готовясь уйти. Этот Крис — казалось, он весь этот неделю преследовал её своей звенящей утварью.

Ей чудилось, будто он украдкой поглядывает на неё, изображая бурную деятельность по уборке, которая, впрочем, почти не двигалась с места. Неужели у этого большого неуклюжего малого что-то на уме?

«И почему все вечно выбирают именно меня, чтобы вывалить свои заботы?» — подумала она с лёгкой досадой, когда он наконец заговорил:

— Мисс Бишоп, у меня для вас новость.

Его полное лицо покраснело, бледно-голубые глаза нервно моргали.

— Да, Крис?

— Я женюсь на следующей неделе.

— Ну, Крис, поздравляю. Я и не знала, что у тебя тут есть девушка.

— О, она не здешняя. Она сегодня прибыла через остров Эллис. На следующей неделе она приедет сюда, в Оук-Ривер, — тогда мы и поженимся. Я снял домик напротив школы, там, у Смитов.

— Что ж, это чудесно. Уверена, она хорошая девушка, Крис.

— О да, хорошая, само собой. Я её не видел уже шесть лет. Она ждала, пока я скоплю денег и пришлю на дорогу. Она здоровая и работящая. Поможет мне копить деньги.

«Боже мой, — подумала Элла, — как это неромантично».

— А как её зовут, Крис?

— Ханна Кристина Мария Йенсен.

— Йенсен?

— Ага.

— Как у тебя? Она тебе родня?

— Не-е-ет. — Он запрокинул голову и долго от души хохотал. — В Дании этих Йенсенов пруд пруди.

Эллу это заинтересовало — впрочем, её всегда интересовали ближние. Она словно не могла удержаться от того, чтобы не приложить руку к делам всех вокруг.

— Где вы обвенчаетесь?

— Не знаю. Может, у дома лютеранского пастора.

Внезапно Эллу озарило — один из тех порывов энтузиазма, которыми она была вечно одержима. — Крис, а хотел бы ты обвенчаться у нас, в доме моей матери? Хотел бы ты, чтобы твоя… твоя Ханна Кристина Мария приехала прямо к нам с вокзала… и церемония прошла в гостиной моей матери… а потом небольшой ужин вместе с нами?

Глаза светловолосого великана засияли, полное лицо от волнения раскраснелось ещё сильнее. — Ей-богу, мисс Бишоп, это здорово, и я вам благодарен.

Раз уж она загорелась этим новым делом, то, как всегда, отдалась ему всей душой. Несколько раз она заходила в маленький домик по просьбе Криса — за советом. Отвезла туда полдюжины горшков с геранью, послала яйца, хлеб и жареные пышки к первому завтраку — да, пожалуй, отдала бы и салфетку с комода, и занавески из собственной комнаты, если бы понадобилось.

Когда девушка приехала, она оказалась румяной и статной — плоть крепкая, налитая, а бледно-голубые глаза и бледно-жёлтые волосы странно контрастировали с румянцем на лице. Так в гостиной дома Эллы мисс Ханна Кристина Мария Йенсен превратилась в миссис Ханну Кристину Марию Йенсен, после чего молодожёны, лютеранский пастор с женой сели вместе с Эллой и её матерью за то, что оук-риверская газета позже назвала «обильной трапезой».

Уходя в свой домик, Крис сказал: — До самой своей смертной минуты не забуду этой доброты.

Он что-то сказал девушке по-датски и повернулся к Элле: — Она говорит, что, может, придёт когда-нибудь поработать, чтобы показать вам своё уважение.

Это тронуло Эллу. Её всегда немного трогала эта — Криса и Ханны Йенсен — собачья преданность ей на протяжении всей её дальнейшей жизни.

Никого особенно не удивило, когда весной стало известно, что Эллу избрали ещё на один год с прибавкой в пять долларов к месячному жалованью.

— Боюсь… Элла… ты так и останешься старой девой, — жалобно сказала мать, — этак… с преподаванием… это как-то… похоже на…

— Я могу придумать вещи и похуже, мама, — рассмеялась Элла. — Выйти замуж за никчёмного человека, например, и потом брать стирку на дом или шить на заказ. Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда замужняя женщина сможет заниматься чем-то ещё, кроме этих двух занятий?