Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 6)

И Сэм ушёл, ступая почти бодро, — унося с собой обещание Эллы о вечной дружбе. Бедный Сэм Питерс, уходивший с дружбой в руках — а пришедший за любовью.

ГЛАВА V

К третьему году обучения Эллы в колледже открыли педагогический курс и курс музыки — и она сразу же принялась изучать дидактику. Служить приказчицей в лавке, вести домашнее хозяйство или учительствовать в школе — таковы были три единственных пути, открытых перед любой девушкой, и выбор её ума был мгновенным. Учительствовать — что ж, по крайней мере до тех пор, пока не примчится верхом её собственный Лохинвар, признавалась она себе в самом сокровенном уголке сердца, где обитала её настоящая суть. Иметь собственный дом, детей — этому не могло найтись замены. Но она не могла взглянуть на прекрасную картину, так свято хранившуюся в её сердце, и поместить туда кого-либо из знакомых ей ныне молодых людей. Единственный, кто предлагал ей руку, был Сэм Питерс, — а Сэм был немыслим.

Юноши колледжа все были славные ребята. Она восхищалась их энергией и искренностью, но её взыскательному уму никто из них не казался выдающимся — ни Джордж Шрёдер с его копной жёстких волос, иностранным акцентом и неизменными похвалами всему германскому, — ни маленький Альберт Фонда с его одержимостью изучением луны и звёзд, — ни кто-либо другой.

Так последние два года прошли в том же беззаботном расположении духа, что и первые. В эти годы преподавательский состав пополнился новыми курсами — профессор Каннингем вёл дидактику, мисс Сьюзи Макалистер — музыку: первый был приветлив и остроумен, вторая же так была предана богине Эвтерпе, что жила в совсем ином мире, дышала воздухом высших сфер.

В молодой колледж прибывали новички, распространялись знания, расширялись умы, общество «Минерва» крепло числом и красноречием, прерийную траву косили, а вязы и клёны уже свысока поглядывали на свои огуречные бочонки с высоты в добрых пять футов. В воздухе пахло ростом.

Теперь можно было с шиком доехать до самых дверей Центрального зала в общественном экипаже, именуемом «хэком», — правда, всегда с предусмотрительной мерой предосторожности: подложить на сиденье газету или собственную шаль, чтобы красный плюш обивки не слишком близко познакомился с одеждой.

Наступила весна 1880 года, и первому выпуску предстояло окончить колледж. Элла разослала заявления в правление Оук-Ривер, в Мейнард, в Мейпл-Сити — всюду, где, как ей казалось, мог найтись шанс на учительскую должность.

Джанет Маклафлин избрали в Мейнарде, Мэри Кромби — в Мейпл-Сити. Мине Гордон, Эвелин Хоббс и Эмили Тисдейл предстояло выйти замуж. Айрин Ван Несс должна была остаться дома в ожидании, когда у Честера Питерса вдруг возникнет желание сделаться помолвленным окончательно и бесповоротно. А у Эллы всё ещё не было места.

Приближалось время выпускных экзаменов. В измученные дни и бессонные ночи Элла вместе с одиннадцатью другими членами первого выпуска зубрила материал перед решающей битвой. Ни одна дата казни не могла бы вызывать большего ужаса, чем третье, четвёртое и пятое июня, отмеченные предостерегающими крестиками в двенадцати календариках. Элла осунулась, потеряла аппетит и вес, и среди прочих её тревог неизменно присутствовала мысль, что на осень она так и не получила места. Единственным её заветным желанием было найти школу достаточно близко, чтобы жить дома со своей неизменно хрупкой матерью. Иногда по ночам она просыпалась в холодном поту от ужасной мысли, что, похоже, ей вообще не достанется никакой школы. Она лежала без сна, натянутая как струна, и думала: «Но я должна… я обязана получить место в школе… мама провела меня через весь колледж… у неё недостаточно средств, чтобы жить самой…» Всё это не слишком способствовало ни телесному здоровью, ни спокойствию духа накануне тех воображаемых мартовских ид, на которые были назначены экзамены.

А потом случилось чудо. Президент Коркоран вызвал её к себе в кабинет и спросил, не хотела бы она преподавать в колледже английскую грамматику. Школа росла, классы перестраивались…

Элла не могла поверить услышанному. Ей казалось, что она грезит наяву — вот-вот проснётся в своей спальне и посмеётся над нелепой фантазией. Но нет, президент Коркоран говорил дальше: «Я наблюдал за вами четыре года, мисс Элла. Вы прекрасно успевали по грамматике. У вас острый ум, открытое сердце, завидный нрав и то самое качество, которое представляется мне подлинной душой учительского призвания, — живой интерес к ближнему».

Ни один рыцарь, посвящённый прикосновением королевского меча, не чувствовал себя столь удостоенным чести.

Были формальности с письменным заявлением, несколько дней ожидания решения, уже принятого на заседании правления, — и Элла Бишоп оставалась в стенах своей юной alma mater преподавать. Зарабатывать жалованье, пусть и скромное, содержать мать, жить дома, — весь мир окрасился в яркие, розоватые тона.

— Чем же я заслужила такую удачу? — снова и снова спрашивала она мать.

— Ты вся в отца, Элла. Он… было в нём что-то… он всегда… — миссис Бишоп со слезами на глазах силилась подобрать объяснение. — Ты берёшься за дело… точно так же, как…

Экзамены завершились без жертв. Выпускной вечер стал реальностью и, озарённый радостным известием о новой должности, обернулся для Эллы Бишоп подлинным счастьем и ликованием. Именно для Эллы Бишоп, ведь для горожан, друзей и родственников двенадцати выпускников это веселье имело и свои тяжёлые минуты. В воскресенье президент Коркоран произнёс утомительную, хоть и искреннюю, напутственную речь. В понедельник прошли торжества выпускного класса. Во вторник четверо из двенадцати выпускников произнесли речи по сорок пять минут каждая. В среду ещё четверо держали трибуну ещё три часа. В четверг последняя группа говорила ещё три часа перед изнемогшей, взмокшей, вымотанной, но верной долгу аудиторией. Джордж Шрёдер, так и не избавившийся от немецкого акцента, произнёс восторженную оду своему любимому Гёте. Альберт Фонда выступил на тему «Ход звёзд». Мэри Кромби столь напористо отстаивала дело женских прав, что чуть не разорвала рукав своего тёмно-синего шёлкового платья. Элла выложила всё, что когда-либо знала и когда-либо узнает об «Американских писателях». Айрин Ван Несс, чью речь написал её отец, представила глубокомысленное рассуждение о «Финансовой системе нашей страны». «За Альпами лежит Италия», «Небеса не достигаются одним прыжком» и «Чёрный каблук твоего сапога» также не остались без внимания.

Затянувшиеся торжества проходили в актовом зале. Девушки были в шёлковых платьях со шлейфами и верблюжьими горбами сзади на проволочных турнюрах. Длинные золотые цепочки от часов обвивали их шеи, спускаясь куда-то в область пышных, подбитых грудей. Окна были распахнуты навстречу удушливому летнему воздуху, майским жукам и топоту лошадей, привязанных у коновязи. Запах, проникавший в самый дальний угол огромного зала, представлял собой смесь июньских роз и конюшни. Веера из пальмовых листьев энергично шлёпали по пуговицам и значкам обществ. Были инструментальные и вокальные номера — соло, дуэты, трио, квартеты и хоры. Были воззвания и благословения, вручения и ответные речи. Никогда ещё родовые муки выпуска не длились так долго.

Двенадцать столов в холле, по одному на каждого выпускника, ломились от букетов домашних цветов, золотых часов, биноклей с перламутровыми ручками, плюшевых альбомов и бесчисленных повторяющихся экземпляров пухлых, обитых тканью «Стихотворений Китса» — или «Бёрнса», или «Шелли».

Крис Йенсен, великолепный в новом костюме лилового оттенка, отчего его красное лицо выглядело так, будто вот-вот хватит удар, сторожил эти сокровища.

Вечером шестого дня в актовом зале, частично освобождённом от скамей, устроили торжественный обед для выпускников, но, к счастью для многострадальной публики, приглашены были лишь сами выпускники, преподаватели и их жёны. Вся процедура заняла столько же дней, сколько, по представлениям фундаменталистов, ушло на сотворение мира. Неудивительно, что весь городок отдыхал на седьмой день и объявил его священным.

На этом первом торжественном обеде выпускников за столы село меньше двух дюжин человек. Президент Коркоран в своей речи упомянул тот возможный день, когда за общим столом соберутся двести выпускников. Представить себе такое казалось почти невозможным.

Элле казалось, что это одно из счастливейших событий её жизни. Экзамены остались позади, кошмарные минуты собственной речи — тоже, и впереди не осталось ничего, кроме дружеского общения с самыми близкими людьми из школьных лет да тёплого сознания того, что ей досталось лучшее из всех учительских мест. Вся жизнь была перед ней. Она была молода, — восхитительно молода, — всего двадцать лет. Она могла распоряжаться своей жизнью, как ей заблагорассудится.

Счастливая Элла — ещё не знавшая, хотя бы недолгое время, что это жизнь распоряжается тобой, как ей заблагорассудится.

ГЛАВА VI

Элла едва могла дождаться начала работы. Иногда летом она заходила в школу, пробираясь через кампусную траву туда, где косил Крис, чтобы взять ключ от здания.

— Можно мне ключ от Центрального зала? — спрашивала она, когда он откладывал косу и шёл к ней навстречу по свежескошенной траве.