Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 5)

Весна сменилась летом, голос полевого жаворонка смолк в знойной жаре, а прерийная трава сохла на сеновал. Всё лето Крис Йенсен возил воду к крохотным деревцам, так что президент Коркоран сказал ему однажды: «Крис, когда будущие поколения будут сидеть под могучими ветвями исполинских вязов и клёнов, им следует вспоминать о тебе».

— Ну и, ей-богу, — просиял Крис от похвалы, — тогда я буду стар, как Мафусаил, а мы все будем рвать с деревьев маринованные огурчики.

Лето закончилось, и начались занятия.

Если для Эллы первый год был по большей части временем привыкания к новым условиям и знакомств, то второй год оказался годом настоящего роста, когда обрели форму сразу несколько важных начинаний. Не успело возникнуть дискуссионное общество молодых людей, как Элла уже рвалась в бой. По её убеждению, ни один студент-мужчина не должен был идти дорогами, закрытыми для его товарок, и потому во многом стараниями Эллы, нашедшей себе верную помощницу в лице некой Мэри Кромби, на свет появилось общество «Минерва».

Собирались они раз в неделю в маленькой комнате на третьем этаже, которую президент Коркоран разрешил им занять, — и никого особенно не удивило, что первой председательницей избрали именно Эллу.

Вместе с Эллой в число членов-учредительниц вошли ещё шесть девушек — Айрин Ван Несс и Джанет Маклафлин, шотландка, простодушная и милая; Мэри Кромби, прямая и деловитая; некая Мина Гордон, маленькая, гибкая, с цыганской повадкой; Эмили Тисдейл, первая красавица колледжа; и Эвелин Хоббс, тихая и застенчиво остроумная.

Несколько месяцев все общество целиком составляли эти семь основательниц, но по мере того как крепла их уверенность в публичных выступлениях, в сочинении друг для друга эссе и собственных стихов, явилось желание покорять новые миры, и заветные преграды опустили, впустив ещё шестерых Дочерей Мудрости.

Устраивались жаркие дебаты, в которых, насколько это было в их силах, разрешались животрепещущие вопросы всеобщего избирательного права, достижений национальных партий и того, что сияло ярче — Рим или Афины.

По пятницам после обеда, когда закрытые деловые собрания заканчивались и двери открывались для простого народа, маленькая комната на третьем этаже, служившая местом встреч служительниц Минервы, становилась Меккой для тех, кто был за пределами круга избранных. Приходили и другие девушки — послушать жемчужины, слетающие с уст немногих избранных. Иногда заглядывала и компания молодых людей, вызывая изрядную суматоху с внесением дополнительных стульев и трепет девичьих сердец, — а девичьи сердца в конце семидесятых трепетали куда охотнее, чем в наши дни.

На этих собраниях Элла Бишоп была в своей стихии. Ведала ли она всей программой целиком или исполняла лишь скромную обязанность задёргивать одну половину чёрной коленкоровой занавески по шаткому карнизу навстречу другой, она вкладывала в свою задачу глубокое усердие. Восседала ли она в кресле председательницы, властно распоряжаясь шумной деревянной толкушкой для картофеля, привезённой из дома в качестве председательского молотка, или же смиренно сидела на холоде за дверью в роли часового, точно маленькая Рода у ворот, — она вкладывала в это всю свою энергию. Её соперницей по части руководства была Мэри Кромби, чья кипучая энергия выливалась в глубокую враждебность ко всему мужскому. Женщина однажды будет голосовать, женщина однажды займёт государственный пост, женщина будет состязаться с мужчиной — таков был её боевой клич. В большинстве случаев девушки с ней соглашались, но в ту пятницу, когда она, широко размахивая рукой, заявила, что однажды женщина будет заседать в кабинете министров в Вашингтоне, все они разразились звонким девичьим смехом от нелепости такого предположения.

В тот год была основана библиотека, и хотя состояла она целиком из «Пути паломника», пьес некоего Уильяма Шекспира, «Хижины дяди Тома», «Швейцарской семьи Робинзонов», «Жизнеописаний» Плутарха, «Книги мучеников» Фокса и до дыр зачитанного, в высшей степени романтического романа «Разрушенные преграды», — именно она стала зерном той библиотеки в несколько тысяч томов, в которую всё это со временем разрастётся.

Студенты по большей части были серьёзны, прилежны, почти чрезмерно усердны. Президент Коркоран вкладывал душу и сердце в строительство великого колледжа. Если порой его охватывало уныние, если изношенное лабораторное оборудование, наполовину обставленные классные комнаты или малое число студентов тревожили его, он не подавал виду, но отдавал всю свою энергию тем немногим студентам и тем людям, что с таким воодушевлением основали эту школу.

На втором году до сведения начальства дошла ужасная новость: юноши и девушки колледжа оказывают друг другу романтические знаки внимания. Обнаружив это преступление веков, достопочтенное правление немедля издало постановление, которое напечатали и раздали всем сорока шести студентам. Постановление гласило: «Хотя ожидается, что дамы и господа настоящего заведения будут относиться друг к другу с вежливой и учтивой любезностью, существует граница, за которой начинается нарушение приличий утончённого общества. Всё, напоминающее избирательное предпочтение, строго воспрещается. Уединённые прогулки и катания в любое время не допускаются. Студенты обоих полов могут встречаться наедине лишь с особого разрешения президента, и исключительно по делу».

Нужно отдать должное президенту Коркорану — он несколько часов усердно убеждал правление, пытаясь объяснить извечную человеческую истину: плод, строго запретный, немедленно становится тем самым плодом, которого возжелают все Адамы и Евы на свете. Но комитет по правилам и предписаниям остался непреклонен, и два года это постановление значилось в книгах колледжа, покуда самое действенное из всех орудий — насмешка — не сделало его окончательно мёртвой буквой.

К концу второго года Сэма Питерса вычеркнули из списка преподавателей. Несмотря на его удивительную ловкость в обращении с пером, ни Сэм, ни его экзотические рыбы, ни искусно выведенная рука с торчащим указательным пальцем, которую он умел рисовать так мастерски, не были сочтены достаточно важным подспорьем на пути к успеху, чтобы оправдать продолжение его службы.

После этого судья Питерс и президент Коркоран старательно избегали друг друга — по слухам, из-за того, что судья Питерс обрушил на президента всю тяжесть своего обширного словарного запаса, добавив к словам, что можно сыскать в словаре, ещё и отборную подборку тех, которых там не сыщешь.

Жизнь бедного Сэма под испепеляющей критикой отца стала куда менее уютной, чем прежде. Вскоре он поступил на службу в бакалейную лавку, где вёл счётные книги своим изящным спенсеровским почерком, слегка украшая записи замысловатыми изображениями рук с длинными указательными пальцами, указывающими на различные товары; но поскольку вдобавок к бухгалтерии ему приходилось обслуживать покупателей, а покупатели в семидесятые и восьмидесятые охотно брали солёную макрель и копчёную селёдку, охота рисовать рыб у него как-то незаметно пропала.

При первой же прибавке к жалованью счетовода он нарядился в лучшее платье, перешёл улицу и с почти такой же торжественностью, какую мог бы напустить на себя его отец, попросил Эллу оказать ему честь стать его женой.

— О нет, Сэм, я не могу. Я не могу об этом и думать.

— Есть кто-то другой, кто тебе нравится? — бледно-голубые глаза Сэма моргнули от боли.

— Да, — сказала Элла и тут же торопливо добавила: — Ох нет, я не то хотела сказать, Сэм. Я даже не подумала, что говорю, когда сказала «да». Я хотела сказать, что надеюсь, что однажды появится тот, к кому я смогу испытывать чувства. У меня в голове есть идеал. Я почти вижу его. — Она так воодушевилась, что даже Сэм, при всей своей недогадливости, понял: надежды нет никакой. — Я вижу, какой он высокий… и широкоплечий… и хотя лица его я никогда не могу разглядеть — в моих мечтах, понимаешь, — но почему-то я просто чувствую, что узнаю его сразу же, как только увижу.

— Значит… он не… — Сэм с трудом сглотнул. — Он не похож на меня?

— О нет. — И при виде того, как вспыхнуло его худое измождённое лицо, она протянула ему руку. — Мне так жаль. Ты же понимаешь… как это бывает. Если не можешь — значит, просто не можешь.

— Пожалуй, что так.

— Но я буду твоим другом, Сэм… всю свою жизнь.

— Боюсь, дружба… не так уж много значит, Элла.

— О нет, значит, Сэм, ещё как значит. Дружба — прекрасная вещь, совершенно чудесная вещь. Давай дадим друг другу обещание. Какую бы девушку ты ни взял в жёны, и за какого бы мужчину я ни вышла замуж, — давай пообещаем оставаться друзьями всю жизнь. Обещаешь?

Сэм поднял своё худое, обиженное лицо. — Если ты так говоришь, Элла.

— Я так говорю. — Она произнесла это радостно, будто весь вопрос был решён к обоюдному удовольствию. — Договорились. Мы всегда будем друзьями. Когда я стану старушкой, а ты стариком, — забавно об этом думать, правда, Сэм? — мы всё равно будем друзьями. — Прозвучало это так, будто она даровала ему великую честь, будто юная жрица совершала над ним обряд помазания.

Уже в восемнадцать лет в ней жил этот убедительный дар — умение заставить людей взглянуть на вещь её глазами, поверить, что решение — их собственное.