Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 4)

К октябрю, когда пришли дни бабьего лета, судья с супругой, по старому доброму обычаю добрососедства, явились однажды вечером с визитом.

Миссис Бишоп весь день не слишком ловко и довольно неряшливо варила во дворе яблочное повидло. Она мешала стряпню в чугунном котле, подвешенном на цепи над огнём, большой деревянной лопаткой, — мешала, по её собственным словам, пока не устала думать вообще. Спалив последнюю порцию, она оставила её в котле, чтобы Элла, вернувшись домой, отмыла неприятное месиво.

Так что, когда прибыли судья с миссис Питерс, она была совершенно выбита из колеи столь неожиданным явлением такой важности. Она суетливо металась по комнате, снимая фартук, сдвигая стулья на пару дюймов от их прежних мест, выбирая воображаемые нитки с пола. Даже в свои шестнадцать Элла держалась куда увереннее своей хрупкой матери — её ничуть не смутил напыщенный приход судьи с покорной маленькой женой на буксире. На миссис Питерс была шаль в узоре пейсли и чёрный бархатный капор с анютиными глазками по краю и атласными завязками под её терпеливым лицом.

— Мы пришли засвидетельствовать своё почтение новым жителям нашего прекрасного города, — объявил судья с напыщенной официальностью.

Маленькая жена кротко кивнула в знак согласия — и тут Элла увидела, до чего застенчивый учитель каллиграфии похож на свою мать.

Весь визит прошёл в тоне, заданном судьёй. Он был так закован в официальные обороты, что Элле казалось, будто он нарочно выбирает самый трудный и длинный способ сказать простую вещь. Заметить, что погода стоит мягкая, для него означало сказать, что в деятельности стихий наблюдается заметное отсутствие ненастья.

Однажды он повернулся к Элле с исключительным вниманием: — Вы, без сомнения, уже успели свести знакомство, хотя бы в качестве студентки с наставником, с моим старшим сыном Сэмюэлом?

— Да, — сказала Элла, — о да, сэр. — Боже мой, подумала она, он и меня умудряется напугать. Неудивительно, что его женушка так робеет.

— Вы, без сомнения, уже слышали, что у меня есть и младший сын. — И прежде чем Элла успела ответить, он с гордостью продолжил: — Младший сын, Честер, изучает право в Уинсайде, — способный, учёный юноша, я бы даже рискнул сказать — блестящий. Он сделает из юриспруденции нечто исполненное истины, красоты и справедливости.

— Это, конечно, замечательно, сэр. — В его присутствии от собеседника многого и не требовалось. Ему нужен был лишь слушатель для собственных пышных речей.

— Честер и Сэм очень разные, — заявил он без всякой видимой неохоты открыто сравнивать сыновей. Элла была уверена, что видела, как маленькая жена вспыхнула и отпрянула, точно от удара. — Честеру совершенно чужды застенчивость и робость Сэма — у него есть многое из того, чего Сэму недостаёт.

И она едва сдержала неловкость за мать, когда он прибавил: — Сэм пошёл в мать, — Честер очень похож на меня. Я чрезвычайно горжусь Честером. Он станет великим юристом, — да, именно так, — блестящим юристом.

Эту гордо повторённую фразу Элле суждено было вспомнить много лет спустя.

— Я также очень надеюсь, что однажды Честер отдаст руку и сердце дочери моего друга-банкира, тем самым объединив старинные семьи Питерсов и Ван Нессов.

Вот оно что, подумала Элла, — возможно, «наполовинная» помолвка Айрин с Честером — всего лишь договорённость между семьями.

«Мне бы это не понравилось, — подумала она. — Когда я буду помолвлена, я хочу, чтобы мужчина любил меня саму, а не по какой-то другой причине». Затем она окинула взглядом скромную маленькую гостиную с дешёвым ковром и недорогими занавесками, мебелью из конского волоса и вязаными вручную салфеточками и рассмеялась про себя: «Что ж, меня-то он полюбит именно саму по себе, это точно».

После визита самолюбование этого человека и откровенное сопоставление двух сыновей произвели на неё такое впечатление, что в последующие недели она обнаружила в себе неприязнь к младшему Честеру ещё до того, как увидела его, — и, напротив, испытывала сравнительное сострадание к застенчивому молодому учителю, так усердно вбивавшему в учеников плавные размашистые движения спенсеровского письма.

В тот октябрь он раз шесть провожал её домой из колледжа — так робко, так самоуничижительно, что, хотя она беззвучно посмеивалась над его неказистой застенчивостью, в ней всякий раз вновь просыпалось сочувствие к нему.

Мать спросила её об этом: — Этот Сэм Питерс, Элла… ты… как бы это… ты не… понимаешь, он кажется мне…

— Мама, честное слово, — она всегда умела перевести на понятный язык обрывочные мысли матери, — ты же не думаешь, что он мне особенно нравится только потому, что нам по пути домой?

Глаза матери наполнились слезами. — Не думаю… я ведь не останусь с тобой… долго, Элла. Мне бы хотелось… чтобы ты устроилась…

Элла бросилась к хрупкой маленькой женщине и крепко обняла её сильными руками. — Ты проживёшь со мной ещё долго, мама. И мне вовсе не нужно устраиваться прямо сейчас — у меня впереди годы и годы.

Миссис Бишоп вытерла наполнившиеся слезами глаза уголком фартука. — Только бы ты… не осталась… старой девой… мне бы этого не хотелось…

Элла запрокинула голову и рассмеялась своим звонким смехом. — Не волнуйся. Я не стану старой девой. — Внезапно её голос упал до хрипловатой нежности. — У меня для этого слишком много мечтаний, мама. Порой мне кажется, будто я тку на станке, а вместо челнока у меня — веретено надежд и грёз. И неважно, мама, как прекрасен узор, — неважно, сколько роскошных красок я в него вплетаю, — в самом центре всегда… ты понимаешь… просто маленький домик в саду, алые отсветы очага и… мужчина, которого я люблю… и дети… и счастье. Для меня, мама, это и есть конец всех мечтаний.

ГЛАВА IV

Всю ту осень жизнь в молодом колледже была для Эллы Бишоп нескончаемым путешествием, полным приключений. Полная сил, с живым умом, жадно ловящим всякую пользу от новой обстановки, она каждое утро с нетерпеливым предвкушением облачалась то в синее, отделанное клеткой, то в клетчатое, отделанное синим, и отправлялась на поиски собственного Святого Грааля. Но школьная жизнь для этой деревенской девушки была не только путём к знаниям, но и путём к тому, что больше знаний, — к общению с ближними. Она никогда не теряла интереса даже к самым незаметным из однокашников — держала для всех открытым дом в покоях своего сердца. «В каждом из них есть что-то, за что его можно полюбить», — говорила она матери.

— Ты вся в отца, Элла, — со слезами на глазах отвечала миссис Бишоп. — Уверяю тебя… он тоже был такой… его друзья… он знал всех до единого… а потом подумать только…

— Друзья! — Элла всегда пропускала мимо ушей уныние матери. — Знаешь, мама, я лучше буду иметь друзей, чем сколько угодно денег.

Мать выдавила бледную улыбку. — Полагаю… твоё желание, Элла… исполнится… отца-то нет… по крайней мере, денег теперь… денег совсем нет…

И вот с неизменной бодростью духа Элла радостно ходила в школу каждое утро — сквозь прекрасное бабье лето среднезападного октября, когда в прерийной траве ещё пестрели редкие полевые цветы, — сквозь стылые ноябрьские дожди, когда лужи на дороге затягивались белой каёмкой льда, — и сквозь тяжёлые декабрьские снега, из-за которых молодому датскому сторожу приходилось выезжать с лошадью прокладывать тропу, чтобы девушки в своих широких юбках могли пробраться через поле.

На Рождество домой приехал Честер Питерс, и Элла с чем-то похожим на сожаление признала превосходство обаяния младшего брата. В городке случилось несколько праздничных событий, на которые её приглашали: маскарад в городской ратуше, более избранный приём в новогоднюю ночь в большом доме Айрин Ван Несс на Мейн-стрит, и катание на санях в город Мейнард с ужином из устриц по прибытии. Кавалером Айрин Ван Несс был Честер Питерс, хотя Элла с неохотой признавала про себя, что пылким влюблённым он вовсе не выглядел, поскольку куда больше внимания уделял приезжей гостье со стороны, чем самой Айрин. Правда, красавицей Айрин не была — желтоватая и худосочная, она пыталась скрыть эти недостатки постоянной сменой нарядных туалетов. Бедная Айрин — при всех своих прекрасных вещах она никогда не выглядела особенно привлекательной. Неудивительно, что она была лишь «наполовину помолвлена» с Честером.

На вечер к Айрин Элла пошла с Сэмюэлом Питерсом. И хотя он ничуть её не привлекал и, честно говоря, откровенно наскучивал, со своей обычной живостью духа она умудрилась прекрасно провести время, невзирая на его довольно унылое присутствие.

Большие зимние снега стаяли, огромные глыбы соскальзывали с крыши колледжа, так что всякий забег по широким новым деревянным ступеням превращался в азартную игру, где на кону был собственный затылок. Пришла весна — великолепное создание: прерийный кампус зазеленел пышной зеленью, точно ей сшили новое прекрасное платье, дикие розы отделали зелень этого наряда, бутоны дикого боярышника украсили её волосы, цветы дикой яблони источали для неё аромат, а прерийные жаворонки пели для неё песни. Крис Йенсен высадил молодые вязы и клёны двумя изгибающимися линиями к дверям здания — огромный полуэллипс тонких прутиков в нескольких ярдах друг от друга, вокруг каждого из которых он поставил небольшой бочонок для защиты. Джордж Шрёдер и Альберт Фонда помогали ему после уроков, чтобы отработать часть платы за обучение. Когда все трое закончили, крохотные деревца выглядели почти комично — просто прутики, затерянные среди полусотни огуречных бочонков на широком просторе прерийного кампуса.