Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 3)

— Мне сегодня надеть свинину-с-бобами, мама, или бобы-со-свининой? — иногда шутливо спрашивала она.

На такую шутку лицо матери принимало обиженное выражение, и она отвечала: «Ах, Элла… не стоит так насмехаться… отец… ткань… вот так…»

Миссис Бишоп редко заканчивала свои фразы. Она была настолько неуверена во всём, настолько охвачена ощущением собственной беспомощности после смерти мужа, что уже в шестнадцать лет Элла взяла на себя управление домом и стала единовластной хозяйкой всех решений.

Сейчас за первые полчаса своего бодрого труда в неустроенном доме она успела сделать больше, чем мать за весь день. Она с поразительной ловкостью расставляла вещи по местам, без умолку рассказывая о главном событии своей жизни — первом дне в новом колледже.

Она уже могла назвать по имени почти всех остальных тридцать одного студента. Крупнокостный немецкий юноша оказался Джорджем Шрёдером. Он работал батраком на ферме и почти не говорил по-английски. Худенький мальчик с острым личиком, так блиставший в математике, что о нём заговорил сам профессор Уик, был Альберт Фонда, богемец. Он признался профессору Уику, что хочет изучать астрономию, и добрый профессор Уик сказал, что они с Альбертом устроят отдельный класс, пусть даже в нём будут только они вдвоём. Шотландская девушка звалась Джанет Маклафлин, и она рассмешила всех, сказав, что, по её мнению, однажды в школах будут учить готовить и шить. Только представить — вещам, которым можно выучиться дома! Девушка в бархатном платье была Айрин Ван Несс, дочь банкира, — она плакала, потому что не хотела идти в эту школу, но её отец, один из основателей колледжа, заставил её пойти. Айрин была наполовину помолвлена с Честером Питерсом, братом учителя каллиграфии, который уехал учиться на восток, — братом, а не тем самым, «Рыбой», хотя как вообще можно быть наполовину помолвленной, было выше её понимания.

В самом деле, полумеры были столь чужды натуре Эллы Бишоп, что, увлёкшись собственным представлением, она принялась изображать преподавателей, описывать однокашников, живо пародировать Айрин за игрой на органе — да так живо, что мать от души рассмеялась, прежде чем вдруг вспомнила о постигшей семью в прошлом году утрате.

Дом-«крыло-и-придел», в который они переезжали, стоял за коричневым штакетником, не слишком далеко от улицы. Две двери, расположенные под прямым углом на небольшом крыльце, вели в столовую и в гостиную; само крыльцо было густо увито разросшимся трубчатым вьюнком (кампсисом). Внутри дешёвые ковры были крепко прибиты поверх свежей овсяной соломы: тот, что в гостиной, тёмно-коричневый, был щедро усеян восьмиугольными фигурами, какие встретишь в любом учебнике геометрии, а тот, что в столовой, красный, был усыпан жёлтыми крапинками, похожими на крошки яичного желтка, упавшие со стола. В гостиной стояли орган, гарнитур мебели из конского волоса опасной скользкости, этажерка-«что-нибудь», а в самом центре комнаты — ореховый стол, на котором Элла разложила альбом в красном плюше, стереоскоп с корзинкой видовых карточек и гипсовый слепок мальчика, всё никак не находящего занозу в своей ноге. Дом был простой, но изо всех сил тянущийся к моде дня.

Когда Элла подошла к двери гостиной, чтобы вытряхнуть вязаные салфеточки, полагавшиеся на спинки мебели из конского волоса, она заметила молодого человека, медленно проходившего мимо дома под дождём и пристально его разглядывавшего. При звуке открывшейся двери он резко отвернулся и зашагал быстрее прочь по улице. «Вот он, пошёл», — сообщила она матери, — «тот самый молодой человек, чьё перо мощнее его меч-рыбы». И весело рассмеялась собственной остроте.

Она наблюдала из тени дверного проёма, как он перешёл улицу, свернул в большой двор с двумя чугунными оленями и поднялся по ступеням большого кирпичного дома с башенкой на углу.

— Это дом судьи Питерса, — сказала миссис Бишоп, — соседка… рассказывала… Другой сын… она говорила… то ли медицина, то ли право… или что-то такое… — Бедная миссис Бишоп, вечно скользящая по жизни, вечно осведомлённая лишь наполовину, никогда ни в чём не уверенная до конца.

— Да, я же тебе это и рассказывала, мама. Разве не помнишь? Это как раз сходится с тем, что говорила Айрин Ван Несс: она наполовину помолвлена с Честером Питерсом, который сейчас учится вдали и через несколько лет вернётся, чтобы работать в отцовской юридической конторе. А этого учителя каллиграфии зовут Сэм, и Айрин Ван Несс говорит, что никогда не видела двух настолько непохожих братьев.

Первый день Эллы в школе оказался богат самыми разными и любопытными сведениями. Живая, наблюдательная девушка интересовалась каждым человеком, с которым сталкивалась.

В четверг дождь прекратился, так что короткая дорога до школы стала настоящим удовольствием. Здание колледжа стояло так далеко в прерийном пастбище, что добрую половину пути Элле пришлось идти по траве будущего кампуса. Он лежал к западу от Оук-Ривер, у извилистой прерийной дороги, тянувшей свою грязную ленту к югу от пастбища и дальше. К северу протекал Оук-Крик — блуждающий, цыганского нрава ручей, который после множества прихотливых извивов впадал в реку.

Все живые чувства девушки были открыты красоте этого дня и радости бытия. Взгляду её представали широкие просторы прерии, чья волнистая ширь нарушалась лишь купами деревьев, отмечавшими фермы первых поселенцев, да далёким горизонтом, где небо сходилось с прерией, точно синяя фарфоровая чаша, перевёрнутая над блюдом цвета нефрита. До слуха её долетали гул лесопилки Оук-Ривер, далёкое стрекотание степной курочки и мягкий печальный плач горлиц. В ноздри бил терпкий запах прерийной травы и прерийного чернозёма после проливного дождя, а со стороны русла ручья доносился слабый аромат созревших диких яблочек и боярышника.

Пробираясь сквозь высокую траву, она видела впереди себя многих новых знакомых, бредущих к этому новому дельфийскому оракулу — этому греческому храму с громоотводами: крупнокостного Джорджа Шрёдера, худенького Альберта Фонду, шотландку Джанет Маклафлин. Открытый двухместный экипаж с горячащимися гнедыми, звякающей упряжью и раскачивающимися сетками от мух прокатился по неровной земле и остановился рядом с ней. Правил пожилой чернокожий кучер в высоком шёлковом цилиндре; на заднем сиденье была Айрин Ван Несс.

— Иди сюда, садись, — приветливо позвала Айрин. И Элла, подхватив длинную оборчатую клетчатую юбку и прижав её вместе с книгами, взобралась на высокое сиденье рядом с ней. На Айрин было голубое шёлковое платье с белыми перламутровыми пуговицами и такая же в тон накидка.

Пока экипаж подпрыгивал на неровностях, они миновали корову, пасущуюся у здания колледжа, и когда та жадно ухватила полный рот сочной влажной прерийной травы, Элла заметила: «Это корова профессора Уика — смотри, до чего на него похожа».

Айрин это рассмешило до слёз — корова невозмутимо взирала на них поверх огромного пучка травы, точь-в-точь как профессор Уик спокойно поглядывал поверх своих густых бакенбард.

В тот день рабочие как раз достраивали новые деревянные ступени, но для двух девушек положили доску с рейками поверх открытого каркаса. Крис Йенсен стоял наверху и ловил каждую за руку, пока та, покачиваясь и хихикая, взбиралась по настилу.

День во многом повторял первый, но без его гнетущих сторон. Профессор Уик провёл занятие с опытами, где главным действующим лицом снова выступил голосистый воздушный насос, профессор Картер предпринял героическую попытку посвятить новичков в тайны Чосера, мисс Паттон, невозмутимо перекроив годовой план по собственному усмотрению, решительно перенесла внимание из Южной Америки на Британские острова, а юный Сэм Питерс прибавил своему водоплавающему позвоночному ещё пару плавников для пущей выразительности.

И был вечер, и было утро: день второй.

ГЛАВА III

Элла Бишоп, крепкая, выросшая в деревне, чуткая к каждому новому впечатлению, безмерно наслаждалась учёбой в новом колледже, но сказать, что учёба была для неё главным удовольствием, значит признать не то, что она меньше любила свои занятия, а то, что она сильнее любила своих однокашников. Особая любительница человеческого общения, она вносила в каждый учебный день избыток бодрости духа, вкус к жизни и природное дружелюбие ко всем в маленькой школе — от президента Коркорана до Криса Йенсена.

К новым соседям она испытывала то же здоровое любопытство и то же дружелюбие. В пятницу утром той первой недели Сэм Питерс догнал её, когда она выходила из дома, и понёс её книги по длинной неровной улице и через грубую прерийную траву до самой школы. К его застенчивости она испытывала одно лишь сочувствие, а когда он признался ей, что не особенно рад учительству, но отец настоял, чтобы он попробовал, сердце её искренне заболело за этого удручённого на вид юношу.

В субботу она впервые увидела, как судья Питерс выходит из большого кирпичного дома с башенкой на углу, точно жёсткая шляпа, надвинутая на один глаз.

А видеть, как судья Питерс покидает дом и направляется к своей юридической конторе, было почти то же, что видеть, как океанский лайнер отходит от причала. Помахивая тростью в неизменном ритме, он шёл неспешной, длинной поступью, мерной, точно такт четыре четверти в музыке. Он был высок, напыщен, торжественен. Чёрные бакенбарды обрамляли его лицо, широкий чёрный шнур соединял очки с каким-то стратегическим местом на сюртуке, чёрные перчатки довершали ансамбль, а веточка красной герани в петлице ставила последний штрих в этом произведении искусства.