Бесси Стритер Олдрич – Мисс Бишоп (страница 2)

Внутри несколько будущих студентов стояли в холле, где было так темно, что никто толком не мог разглядеть соседа. Свежая штукатурка на стенах едва успела просохнуть, и воздух здесь казался таким же влажным, как снаружи.

Крис Йенсен, молодой датчанин, только начинавший свою службу сторожа, торжественно стоял у двери с метлой и после появления каждого новоиспечённого послушника выметал лужицы грязной воды с видом человека, только что вычистившего часть Реки Скорби прямиком из преисподней.

Первые пришедшие серьёзно наблюдали за ним. Никто не проронил ни слова. Всем было холодно — огромные витки труб вдоль стен пока не имели никакого касательства к отопительной системе. Было весело, точно на панихиде.

Потом дверь распахнулась, и вместе с порывом дождливого ветра влетела молодая девушка. Широкая улыбка на добродушном щедром рту приветствовала собравшихся скорбящих, пока она окидывала их всех одним широким взглядом.

Крис Йенсен, застывший с метлой наготове перед её появлением, весело осклабился в ответ, его бледные глаза засветились ответным весельем.

— Добро пожаловать в школу, — сказал он с датским акцентом и опустил своё грозное оружие. Это были первые слова, что он произнёс за всё то промозглое утро.

С приходом девушки в комнату словно ворвалась новая краска, точно на сепийную фотографию вдруг нанесли яркий пигмент.

Красавицей она не была. Трудно сказать, что именно выделяло её среди прочих — юмор, живость, деловитость или некое неведомое качество, вобравшее в себя всё разом. Казалось, она говорила: «Ну вот и я. Начнём».

Сняв блестящие галоши и мокрую коричневую накидку с клетчатым капюшоном на спине, она пристроила их в прихожей, откуда сразу же потянуло резким резиновым запахом, и подошла к остальным студентам.

На ней было длинное клетчатое платье, коричнево-красное, поверх узкого кринолина, с оборками, вьющимися от подола юбки до самой спины, и плотно облегающий баска, гордо украшенный рядами медных пуговиц, марширующих, точно солдаты, по четыре в шеренге через весь перёд. Волосы её были высоко уложены в замысловатую причёску того времени и собраны в локоны сзади.

Она окинула взглядом похоронные лица собравшихся зародышевых студентов. Одна девушка, разодетая сверх меры в зелёный бархатный костюм, обильно проливала слёзы в дорогое кружево большого носового платка.

— Чего мы ждём? — спросила новоприбывшая не без резкости. — Идёмте уже.

И вся компания, точно овцы, послушно потянулась за новой предводительницей стада в актовый зал — зал такой огромный, что даже самый неисправимый оптимист среди граждан Оук-Ривер едва ли мог представить себе день, когда он заполнится молодёжью.

Молодой преподаватель сидел за столом сразу у двери, ещё двое совещались у окна. Всё в молодом человеке за столом было тонким: тонкое тело, высокий тонкий лоб, длинный тонкий нос, тонкие, недавно отпущенные усики, топорщившиеся над тонкогубым ртом. Перед ним лежала раскрытая чистая книга, очень большая и очень белая, а в руке он держал наготове перо.

Он выглядел настолько робким перед лицом происходящего, что когда ему всё же удалось выдавить: «Пусть кто-нибудь начнёт запись», — девушка вопросительно оглянулась по сторонам, а затем решительно шагнула к жертвенному алтарю, так сказать.

— Ваше имя?

Он выглядел таким смущённым, что весёлые глаза девушки прищурились в озорной усмешке, и она едва сдержала беззвучный смех.

— Элла Бишоп, — скромно произнесла она.

Он вывел это с большим росчерком: рука его совершила немало головокружительных эллиптических путешествий, прежде чем осесть в замысловатой «Э» с хвостиком, длинным, точно у доисторического павиана.

Закончив это долгое и замысловатое действо, он остановился и робко спросил:

— Ваш возраст?

— Шестнадцать.

Это было исполнено куда более скромными цифрами и не отняло столько времени.

— Место жительства?

— Оук-Ривер, теперь… — и в пояснение добавила: — Мы только что перебрались с фермы — мама и я — и поселились здесь.

— Понимаю. На какой улице, позвольте спросить?

— Адамс-стрит, ровно между Десятой и Одиннадцатой.

Он поднял взгляд, точно услышал ошеломляющую новость.

— Да… да ведь это прямо напротив меня! — И залился краской до самого тонкого лба.

Девушка в зелёном бархате, безостановочно плакавшая, вдруг хихикнула, почти истерически.

К этому времени к робкому юноше присоединился ещё один преподаватель — по всей видимости, по денежной части, — так что тотчас поднялась суета с карманами и сумочками: один крупнокостный немецкий юноша с трудом извлекал золотую монету из подкладки самодельного пальто, а веснушчатая девушка явно шотландских кровей резко повернулась к стене и ловко достала пачку купюр из некоего неведомого места в районе левого лёгкого.

Когда бойкое перо профессора Сэмюэла Питерса, щедро украшавшего нисходящие штрихи многочисленными завитушками, вписало последнее имя, президент призвал студентов к порядку на церковных скамьях огромного актового зала, в необъятности которого маленькое общество совсем терялось.

Преподавательский состав, помимо президента Коркорана, насчитывал четырёх наставников. Это были профессор Лорен Уик, преподаватель математики, — бородатый и пузатый, с неясным намёком на недавний обед где-то на жилете; профессор Байрон Картер, грамматика и литература, — маленький и нервный, с седой козлиной бородкой, пенсне и чёрным шнурком; мисс Эммелин Паттон, география и история, — женщина основательная как телом, так и складом ума, точно любое однажды составленное мнение немедленно становилось непреложной поправкой к законам мидян и персов; и тонкий, смущённый Сэмюэл Питерс, обладатель кокетливого пера, которому предстояло преподавать орфографию и премудрости спенсеровского метода письма.

Теперь они вместе с президентом Коркораном, которому предстояло преподавать таинственный предмет под названием «Умственная и нравственная философия», торжественной чередой поднялись на кафедру и сели в скорбный ряд. Судя по всему, передача знаний обещала стать делом весьма унылым. Девушка, Элла Бишоп, чувствовала, как бурно колотится её сердце от торжественности момента. Девушка в зелёном бархате прилежно промакивала непрестанно сочащуюся влагу.

Новый язычковый орган, украшенный резными купидонами и пряничными кронштейнами, стоял сбоку от кафедры. Президент Коркоран, невысокий полный мужчина с добрым лицом, на две трети скрытым за утиной засадой бороды, указав на музыкальный инструмент, спросил, не умеет ли кто играть, — и тут девушка в зелёном бархате, заранее предвидевшая именно такую возможность выделиться (оттого и бархат), осушила глаза и вызвалась с немалой готовностью.

Вскоре собравшиеся студенты уже пели «Ужель мы у реки сберёмся?», и всякий, кто выглянул бы в высокие готические окна с простыми деревянными рамами, за которыми уныло плескался и стекал дождь, мог бы честно ответить: «Без сомнения, сберёмся».

Была молитва, в которой президент известил Господа о текущих событиях утра, включая точное число зачисленных, а затем, вдруг оставив статистику, горячо попросил божественной любви, света и наставления в жизни этих юношей и девушек — и эта последняя часть прошения, казалось, была услышана по назначению незамедлительно.

Когда он закончил, последовало объявление-другое, чтение множества строгих правил с указанием взысканий за их нарушение, и ещё одна песнь, столь суховатого свойства, что могла бы уравновесить влажность первой:

…В пустынях диких

Ты стол готовишь для дитя Твоего.

Потом начались занятия — и Мидвестерн-колледж благополучно отправился в плавание.

ГЛАВА II

Девушка, Элла Бишоп, всей душой окунулась в этот первый сбор нового колледжа — как, впрочем, окунулась бы во что угодно: хоть в распродажу с торгов, хоть в ирландские поминки.

Утренние занятия сменяли друг друга довольно бессвязно. С тайным взмахом холодных куриных ножек в полдень был торжественно вкушён обед — в комнате, вежливо именуемой лабораторией физических наук, хотя вся аппаратура сводилась к шаткому теллуриону, прибору для проверки лёгких и самодельному воздушному насосу, издававшему звуки, подозрительно напоминающие человеческие муки. Одна группа расселась на скамьях для декламации, другая — на краю длинного стола, а несколько девушек под умелым руководством Эллы дружно устроились с стульями в дальнем углу. Тяга сбиваться в свои кружки закладывается в груди всякой девочки от рождения.

Днём Элла в классе мисс Паттон довольно расплывчато отвечала о жителях Южной Америки, а в классе профессора Питерса зачарованно наблюдала, как тот выводил на доске восхитительный набросок рыбы, какой не сыщешь ни в одном из известных морей, скромно заверяя, что со временем и они смогут достичь такого же мастерства, — хотя на миг Элле всё же пришло в голову задуматься, какая именно польза может заключаться в подобном достижении.

К концу дня она была уже дома, в скромном доме-«крылом-и-приделе» «на Адамс, между Десятой и Одиннадцатой», где её овдовевшая мать пыталась расставить мебель.

Она сняла мокрую одежду и переоделась в другое платье, которое — как ни странно — было сшито из той же клетчатой ткани, что и то, в котором она ходила в школу. Непосвящённый наблюдатель никогда бы не догадался, что отец Эллы ещё до своей смерти взял у торговца в Мейнарде два рулона ткани в уплату за лошадь — и что с тех пор гардероб Эллы уже несколько лет состоял целиком из красно-коричневой клетки, отделанной синим сержем, либо синего сержа, отделанного красно-коричневой клеткой.