Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 9)

— Уилла поймали на воровстве.

— На воровстве?

Эбби словно пронзило. Они с бабушкой Дил испуганно посмотрели друг на друга.

— Да. На воровстве, — продолжал дедушка с мучительным выражением лица.

— Мой мальчик украл? — и без того тревожное лицо бабушки стало ещё тревожнее.

— Это было под Саванной. На человека выдавали по одному початку кукурузы. А у берега стояли транспорты с продовольствием для наших ребят, только войти в гавань они не могли, пока не пали укрепления. И тогда мой сын…

Голос его задрожал от притворного горя.

— Мой сын пошёл к загону…

Глаза уже начинали смеяться.

— …украл у армейских мулов два початка кукурузы и сварил их себе на ужин.

Бабушка рассердилась.

— Нечего меня так пугать! Всю жизнь только и делаешь, что шутишь.

— Ну полно, мать. Лучше смеяться, чем плакать. Может, Уилл теперь до конца своих дней будет мучиться угрызениями совести и слышать в ней рёв тех бедных, беспомощных, тощих, мышастых казённых мулов.

Когда Эбби собралась идти в школу, дедушка как бы невзначай вышел следом.

— Хорошо поговорили с Уиллом.

Он одним глазом покосился на колодезный журавль.

— Правда?

— Ага. Спрашивал, как поживают все в Айове.

— Правда?

— Ага. Потом особенно интересовался, как там все из Блэкхока.

— Правда?

— Ага. Потом, значит, спрашивал, как вообще поживают люди в наших местах.

— Правда?

— Ага. А потом уже отдельно спросил, как поживаешь ты.

— О… правда?

— Ага. Сказал мне… Если я правильно помню его точные слова: «Как там моя Эбби-девочка?»

Эбби пошла по покрытому ледяной коркой снегу, охваченная противоречивыми чувствами. За тугим корсажем платья лежало горячее письмо Эда Мэтьюза и вместе с ним — планы её будущей жизни. А в сердце жила память об одном-единственном поцелуе Уилла Дила. И эта память была сильнее всего остального.

Той осенью в растущий городок приехали новый священник с женой. Они были из Вермонта. Преподобный Эзра Уитмен держался величественно, был немного напыщен и склонен к учёности. Миссис Уитмен была утончённой, говорила мягко и окончила женскую семинарию.

Она очень заинтересовалась Эбби, и молодая учительница стала приезжать к ней в город. Оказалось, миссис Уитмен немного занималась живописью. В маленьком новом каркасном доме супругов висело несколько картин маслом, которые Эбби казались вершиной искусства, а на мольберте почти всегда стоял незаконченный холст. Краски завораживали девушку.

Ей отчаянно хотелось самой взять кисть. Наверное, глаза выдали это невысказанное желание, потому что однажды миссис Уитмен спросила:

— Не хочешь попробовать?

Эбби была вне себя от счастья. Очень неумело, но с каким-то врождённым чутьём она написала на ненужном кусочке холста небольшую группу деревьев.

— Я никогда не успокоюсь, пока не научусь делать это хорошо, — сказала она.

С тех пор по приглашению миссис Уитмен Эбби начала заниматься живописью вместе с ней. Когда могла — приезжала в город верхом. А когда другого способа не было, проходила две с половиной мили пешком по слякоти и грязи.

— Но всё-таки самые большие надежды подаёт твой голос, — сказала ей миссис Уитмен. — Жаль, я не могу помочь тебе и с этим. Когда приедет сестра мистера Уитмена, она сможет что-нибудь посоветовать. Она преподаёт пение в той семинарии, где я училась.

Когда сестра приехала и услышала Эбби, то пришла в восторг.

— Хорошо? Это гораздо больше, чем просто хорошо. Это великолепно. С таким голосом можно добиться очень многого. Когда-нибудь тебе обязательно надо поехать на Восток и брать уроки.

Но Эбби постеснялась сказать, что возможность поехать в Нью-Йорк учиться у неё уже есть. Похвала повлияла на её решение. Если её голос действительно настолько хорош, как говорит миссис Уитмен… И вот в тот апрельский день, когда генерал Ли капитулировал, Эбби Маккензи тоже капитулировала.

Она написала Эду Мэтьюзу, что согласна выйти за него замуж. Отправив письмо в город, Эбби пошла на свой старый травянистый пригорок среди лесной поляны — петь. Но пение не шло. Чего-то не хватало.

Мелодия звучала плоско, некрасиво — словно песня, из которой ушла душа. В последующие недели Эбби была беспокойна, нервна и немного печальна. Она убеждала себя, что причиной стало убийство Линкольна.

Отчасти так и было: всё поселение скорбело. Но Эбби знала, что не только трагическая смерть президента была причиной её состояния. В один из майских дней, когда гледичии стояли в цвету, она остановилась у дверей школы и смотрела, как поезд с востока с пронзительным грохотом пересекает недавно засеянные кукурузные поля дедушки Дила. Эбби вымыла доску.

Привела в порядок учительский стол. Заперла школу. И пошла домой. И вдруг увидела человека, идущего по дороге.

Эбби замерла. Сердце бешено колотилось — она ещё не была уверена, кто это. Весь мир вокруг превратился в прекрасную картину: солнечный свет,

голубое небо, цветущие гледичии, пчёлы среди цветов — живой, трепещущий весенний мир.

Навстречу ей шёл Уилл Дил. В синей солдатской форме. Эбби не могла отвести глаз от его лица. Он улыбался — немного вопросительно, чуть насмешливо, но за этой улыбкой было что-то бесконечно более нежное.

Уилл снял с плеча ранец. Раскрыл руки. И Эбби быстро, легко побежала к нему.

— Ох, Уилл… Не позволяй мне… Не позволяй мне это сделать…

Эбби почти истерически разрыдалась. Два года Эбби Маккензи не пролила ни одной слезы. А теперь плакала в объятиях Уилла Дила. Он крепко прижал её к себе и гладил рыжевато-каштановые волосы, отводя их от белого лба.

— Сделать что, Эбби-девочка?

В его голосе была одна нежность — и желание понять.

— Выйти замуж за Эда Мэтьюза.

Уилл резко прижал её ещё крепче. Поцеловал. Прижался лицом к её щеке, нежной, как лепестки майского цветка. И Эбби подумала о кораблях, которые возвращаются домой, в гавань.

— Ещё чего! Он мог купить мне замену на войну… но мою Эбби он купить не сможет.

— Я всё время боялась, Уилл.

Уилл продолжал гладить её волосы.

— Чего ты боялась, Эбби-девочка?

— Не знаю. Просто боялась.

— А со мной тебе не страшно?

— С тобой — нет, Уилл. Почему?

— Потому что я люблю тебя. А ты любишь меня.

— Да…

Вот почему. И мне больше не страшно.

— Жизни со мной не боишься, Эбби-девочка?

— С тобой я ничего не боюсь, Уилл.

— И всегда будешь меня любить?