Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 8)
Эд Мэтьюз, заплативший за замену на военной службе, той осенью на несколько дней вернулся домой. Эд собирался стать врачом, как его отец. Несколько раз он останавливал лошадь у школьной двери и, перекинув поводья через руку, разговаривал с Эбби. Его внимание немного льстило ей.
Всё-таки приятно, когда из всех девушек округи молодой человек вроде Эда выделяет именно тебя. Эбби никак не могла решить, нравится он ей или нет. Вилл Дил Эда не любил. Никогда не любил. Но Вилл был предвзят.
А посмотреть на Эда было приятно: одевался он действительно великолепно. В костюме для верховой езды выглядел настоящим щёголем. Правда, про него ходили кое-какие слухи. Говорили, что иногда он выпивает и по вечерам ездит по одной боковой дороге, которой порядочные люди стараются избегать. Но, насколько знала Эбби, никто ничего не доказал.
Наверное, люди просто завидовали ему и тем возможностям, которые перед ним открывались. В одну октябрьскую пятницу, когда заросли орешника стали такими же бронзово-коричневыми, как волосы Эбби, а Большой лес вспыхнул багрянцем, медью и алым цветом, она закрыла школу и отправилась домой. Вдали по дороге, вдоль которой с северной стороны фермы Дилов желтели гледичии, ехал новый модный высокий экипаж доктора Мэтьюза. Эбби подумала, что, выйди она немного раньше, могла бы попросить доктора подвезти её.
Впрочем, ей было всё равно. Идти пешком было приятно. Кто мог поверить в такой тёплый осенний день, что где-то далеко на Юге грохочут пушки? Не доходя до дома, Эбби остановилась.
Неожиданно повернула, перелезла через жердевую ограду и пошла среди дубов к старой поляне, куда сквозь кружево листвы падало октябрьское солнце. Она не бывала здесь уже несколько лет. Тот самый травянистый холмик всё ещё возвышался между огромными деревьями. Эбби поднялась на него.
Снова повернулась к невидимому залу — к той неуловимой мечте, которая всегда жила внутри неё. Она уже почти смеялась над собственными детскими фантазиями. И всё же была совершенно серьёзна. Здесь, в лесном одиночестве, она развязала ленты и распустила густые рыжевато-каштановые волосы.
Расстегнула верхние пуговицы сиреневого платья с мелким цветочным узором и чуть спустила его с плеч, подвернув край. Рыже-бронзовые волосы с золотистыми бликами обрамляли её нежное белое лицо, а тёплые карие глаза были полуприкрыты. Эбби Маккензи откинула голову и запела:
Звуки поднимались вверх, словно птицы в брачном полёте. В них звучали желание и тоска по его исполнению.
Мелодия пульсировала радостью жизни и её печалью, красотой мира и горем войны.
Хрустнула ветка. И вместе с ней оборвалась нота. Эбби испуганно обернулась. Рядом стоял Эд Мэтьюз.
Его светлое лицо пылало. Эбби вскрикнула и, охваченная испугом и смущением, схватилась за ворот платья. Но Эд уже обнял её. Он целовал её полные красные губы, белую шею, прятал разгорячённое лицо в рыже-бронзовых волосах.
— Эбби… Эбби… кокетка ты моя!.. Ты чудесная… прекрасная. Я люблю тебя. Я и не знал… Я хочу тебя… Ты поедешь со мной… Ты выйдешь за меня… Я увезу тебя на Восток… в Нью-Йорк… Твой голос… Я даже не представлял… Ты будешь учиться у лучших преподавателей… Мне завтра надо возвращаться… Эбби… кокетка!.. А у нас осталась сегодняшняя ночь… эта ночь наша…
Поток его страстных слов словно увлёк её за собой. Эбби не могла ни думать, ни понимать, что происходит. Когда она наконец обрела голос, слова вырвались почти сами собой:
— Не надо, Эд. Не трогай меня. Ты не имеешь права. Не имеешь права.
Она пыталась застегнуть высокий ворот платья, отталкивала настойчивую руку Эда, торопливо собирала рыже-каштановые локоны. Его смех смущал и пугал её. Он был так уверен в себе. И в ней тоже.
Когда они подошли к хижине Маккензи, солнце уже садилось. Долгое время они стояли перед домом и разговаривали. Разгорячённое лицо Эда склонялось к Эбби.
— Мне кажется, что да, Эд… но я не уверена. Всё произошло так неожиданно… Когда ты вернёшься весной, тогда я уже буду знать точно.
— Ты просто играешь со мной. Ты и вправду кокетка.
— Нет, Эд… Я правда не уверена.
— Не уверена, хочешь ли выйти за меня?
Самооценку Эда Мэтьюза никак нельзя было назвать заниженной.
— Не уверена, хочешь ли поехать в Нью-Йорк… с таким голосом?
— О, Эд, если бы я поехала…
В эту минуту Эбби вдруг снова стала похожа на ребёнка — мечтательного и беззащитного.
— Я стала бы прекрасной дамой?
Насмешливость и самоуверенность Эда исчезли. Стихла и его горячность. Он наклонился и поцеловал красивую тонкую руку Эбби.
— Ты стала бы прекрасной дамой, — мягко сказал он.
Когда Эд ушёл, Мэри и матушка Маккензи тут же увели Эбби в дом и потребовали рассказать, что произошло. Эбби взяла с Мэри обещание никому не говорить. Та была так взволнована, что не могла закончить ни одной фразы:
— Эбби… ты… доктор Эд Мэтьюз… Нью-Йорк… твой голос… учителя в Нью-Йорке… а вдруг опера…
Матушка Маккензи серьёзно спросила:
— А ты его любишь, душа моя?
Эбби повернула к матери пылающее лицо и ухватилась за её полные плечи.
— Не знаю. Мама, скажи мне, что такое любовь?
— Этого, — ответила Мэгги О’Коннер Маккензи, — я тебе сказать не могу. И никто не сможет. Только сама поймёшь. Я вот поняла, когда пришло моё время. И ты поймёшь, Эбби. Сама.
Эбби поднялась в свою комнату на чердаке. Ей хотелось остаться одной. Любовь? Неужели это и есть любовь?
Возможность поехать в Нью-Йорк и учиться? Её голос… Новый мир… Мир учтивых джентльменов и прекрасных дам, шёлковых шалей, жемчужных ожерелий и длинных белых плюмажей.
Но в этом мире был и Эд Мэтьюз — с его не совсем твёрдым взглядом, тревожащим смехом и смутными неподтверждёнными слухами. Но ведь он любит её. Это несомненно. Или… не так уж несомненно?
Его поцелуи… Лицо Эбби снова вспыхнуло при одном воспоминании. Она подумала о Вилле Диле. О том дне два года назад, когда он уезжал на войну.
Вилл тоже её поцеловал. И вдруг Эбби отчаянно захотелось рассказать обо всём Виллу Дилу. Вилл помог бы ей разобраться в собственных чувствах. Помог бы понять, что такое любовь.
Из всех людей на свете именно Вилл понимал её лучше всех. Он был такой спокойный. Такой надёжный.
Глава VI
Президентская кампания 1864 года была в самом разгаре. В городке проходили шествия, развевались знамёна, горели факелы, произносились длинные напыщенные речи. Генерал Шерман приближался к Атланте, а дедушка Дил приближался к генералу Шерману. Губернатор Кирквуд поручил ему отправиться в первую дивизию Пятнадцатого армейского корпуса генерала Логана, чтобы доставить в Айову голоса солдат этого штата.
Прошло много недель, прежде чем дедушка вернулся. Атланта пала. Связь с Севером была прервана: генерал Шерман начал свой изнурительный марш к морю. И вместе с марширующими колоннами ехал дедушка Дил — верхом на лошади, грива которой была такой же чёрной, как его собственная густая шевелюра.
Когда он наконец вернулся домой, то выглядел настоящим старым морским волком: через плечо на ремне висел мешок с бюллетенями, а в одной руке он нёс потёртый саквояж. В нём находилось жалованье, которое правительство передало многим солдатам из Айовы. В ту неделю Эбби, по обычаю сельских учителей, жила в доме Дилов, когда вернулся дедушка. Он с огромным удовольствием рассказывал семье о своих приключениях, а его льдисто-голубые глаза поблёскивали из-под густых бровей.
— Я всегда бросал старый саквояж на землю, — рассказывал он, беззвучно посмеиваясь, — да ещё пинал его ногой для верности, чтобы никто не подумал, будто там есть что-нибудь ценное. А внутри всё это время лежали две тысячи четыреста двадцать два доллара.
Эбби облизнула пересохшие губы.
— А вы… вы случайно не видели Уилла?
Смешинки исчезли. Да, дедушка видел Уилла. Более того, он старался держаться как можно ближе к роте B 31-го Айовского полка. Несколько раз, когда Уилл совсем выбивался из сил, дедушка пытался заставить его проехать верхом.
Несколько вечеров сидел вместе с ним у лагерного костра, пока солдаты пели, шутили и рассказывали истории, стараясь поддерживать друг друга.
— Дым от этих костров был такой густой и чёрный — смолистые сосновые дрова, — рассказывал дедушка. — Парни даже вроде как извинялись передо мной: мол, я всё-таки гость в походе. А я им отвечал, что чёрный дым моей наружности особенно повредить уже не может.
Через несколько минут он совершенно серьёзно сказал: