Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 7)
Эбби понимала далеко не всё, однако в феврале, когда была образована Южная Конфедерация, даже она почувствовала: происходит что-то очень серьёзное. Но, слушая дедушку Дила, девочка была совершенно уверена, что в марте Эйб Линкольн займёт президентское кресло — и тогда всё непременно наладится. А времени на разговоры у дедушки теперь будет сколько угодно. Его старое ремесло перевозчика между Дюбьюком и поселением подходило к концу.
Медленно, но неуклонно железную дорогу Дюбьюк — Су-Сити прокладывали всё дальше на запад. В марте Авраам Линкольн вступил в должность. Но всё не наладилось. Двадцать семь дней спустя первый «железный конь» из Дюбьюка с победным свистом промчался через ферму Дилов и пошёл дальше, к Сидар-Фолс.
Работа старого перевозчика закончилась. Для поселения железная дорога пришла как нельзя вовремя: вскоре события остановят дальнейшее строительство, и Сидар-Фолс на четыре года останется западной конечной станцией линии. Эбби уже исполнилось четырнадцать. В один апрельский день, когда река стояла высоко, а у корней деревьев ещё лежали комья снега, она отправилась в лес искать первые весенние цветы — анемоны, «голландские штанишки», кандыки и первые бутоны майских цветов.
Выйдя на свою любимую поляну, Эбби поднялась на травянистый холмик. На неё снова нашло то знакомое желание выплеснуть чувства в песне. Белкам она, возможно, казалась самой обыкновенной девочкой в зелёном клетчатом ситцевом платье, с рыжевато-каштановыми локонами, убранными в сеточку. Но белки просто не умели смотреть как следует. Потому что Эбби прекрасно знала: на ней тёмное бархатное платье, складками ниспадающее к ногам; на шее — нитка жемчуга; в руке — шляпа с роскошным длинным плюмажем.
Она небрежно держала её своими длинными тонкими пальцами, сужавшимися к кончикам. На вершине холмика Эбби повернулась. Перед ней раскинулось море белых лиц. Обычному человеку могло бы показаться, что это всего лишь сплошная масса цветущей дикой сливы.
Публика зааплодировала ещё до того, как она начала петь. Несколько зрителей даже встали. Человек без волшебного зрения, пожалуй, решил бы, что ветер просто колышет цветущие ветви. Эбби поклонилась.
Улыбнулась. Подождала, пока зазвучит аккомпанемент. Пальцами коснулась жемчуга и ободряюще улыбнулась девушке за фисгармонией. И вдруг поняла, что эта девушка — талантливая сирота, которой она, Эбби, помогает пробиться в жизни.
От этой мысли стало легко и радостно. Она откинула голову и запела:
Для Эбби эта песня заключала в себе всё волшебство «Тысячи и одной ночи». Она распахивала дверь в заколдованный дворец. От неё словно веяло духами и пряностями. Она обещала все чудесные вещи, которые ждут впереди.
Голос Эбби поднимался всё выше — чистый, сладкий и мелодичный:
Сердце её готово было разорваться от любви к деревьям, небу и музыке.
Где-то впереди словно мерцал свет. Он звал её. Маленький блуждающий огонёк сиял там, за поселением, за Большим лесом. О нём никто не знал.
Ни мама. Ни Мэри. Ни Белль. Он светил только для неё — для Эбби и других прекрасных дам.
Песня смолкла. Эбби уже кланялась невидимой публике, когда услышала:
— Эбби!.. Эбби!.. Э-эбби-и!
Вдалеке звала Мэри. И плакала. Эбби выбежала с поляны, перебралась через жердевую изгородь и увидела сестру. Мэри шла к ней, плакала и продолжала звать:
— Эбби! Только что из Дюбьюка пришла весть: по форту Самтер открыли огонь.
Эбби схватила её за руки.
— Что?.. Что это значит, Мэри?
Мэри ответила едва слышным, хриплым шёпотом:
— Это значит… Дедушка Дил говорит, это значит война.
Глава V
Да, это означало войну. Джеймс ушёл по первому призыву, а молодой муж Белль записался в армию, даже не сказав ей заранее о своём решении. Эбби казалось, что она не вынесет, если увидит, как они уходят. Будто сама жизнь делала с ней что-то такое, чему она не могла противостоять. Ей всё время чудилось, что мимо неё дует ветер — ветер, который невозможно остановить. В материнской хижине Эбби стояла перед часами «Сет Томас» на полке и смотрела, как стрелки ползут над маленькой коричневой церковью, нарисованной на стеклянной дверце.
Но ветер продолжал дуть, стрелки часов — двигаться по кругу, а Джеймс, муж Белль и несколько соседских парней уже ушли воевать. В 1862 году, когда Линкольн призвал новых добровольцев, девятнадцатилетний Денни вступил в резервный отряд Сидар-Фолс — сотню крепких молодых мужчин. И Эбби снова пережила всю боль расставания, снова провожала брата и ненавидела войну. А потом она узнала, что бывает нечто ещё хуже, чем уйти на войну.
Не иметь возможности уйти. Так сказал ей Вилл Дил. Ему был двадцать один год. Он был здоров и силён — и должен был смотреть, как резервисты садятся в поезд, а сам оставаться дома. Ему было стыдно. Он мучился.
Но отец был одноруким, вдобавок заседал в Ассамблее; ферму вести было некому, а мать, Реджина и Луиза зависели от Вилла. Он не мог уйти. И странно было, что из всех людей в округе именно шестнадцатилетняя Эбби Маккензи стала той, кому Вилл Дил поверял свои мысли. А раз он доверился ей, Эбби тоже рассказала ему то, чего никогда прежде не говорила ни одной живой душе.
Однажды она станет кем-то большим. Она чувствовала это. Ей предстоит совершить что-то великое: петь перед огромными залами, писать прекрасные картины, которые будут висеть в рамах, сочинять книги.
— Знаешь, Вилл, я не хочу, чтобы надо мной смеялись… А ты, мне кажется, не станешь. Иногда мне вдруг так ясно чувствуется, что я действительно способна на всё это. Будто впереди меня в лесу горит какой-то свет — сияет, зовёт, а сам всё остаётся далеко. И когда я читаю стихи… или слышу музыку… или пою… он зовёт меня к себе… И у меня даже горло болит оттого, как сильно хочется сделать что-то великое.
Вилл не засмеялся. Только некоторое время странно смотрел на неё. И впервые заметил, что кожа у Эбби такая же нежно-белая, как лепестки майских цветов в Большом лесу; губы — густого красного цвета, глаза — тёмно-карие, а в копне вьющихся волос смешались оба оттенка — и красный, и коричневый. На следующий год Эд Мэтьюз, вернувшийся с Востока из колледжа, попал под призыв.
Доктор Мэтьюз разыскал Вилла прямо в поле, где тот косил пшеницу серповой косой, и предложил ему пятьсот долларов, если он пойдёт служить вместо Эда. Вилл вернулся домой, положил матери на колени мешочек с золотыми монетами и сказал:
— Я ухожу, мама. Этих денег хватит, чтобы нанять работников.
Уезжал он с новой станции железной дороги Дюбьюк — Су-Сити, в двух милях от отцовской фермы. Дедушка Дил был там — с тяжёлым сердцем, но всё равно шутил с парнями. Бабушка Дил тоже пришла, в своём чёрном чепце, завязанном под морщинистым лицом. Она ворчала, что Вилл уезжает, что вагон наверняка будет переполнен, и по своему обыкновению бранила всё вокруг. Почему люди не отойдут подальше?
Почему нельзя ехать завтра? Почему все так шумят? Мэгги О’Коннер Маккензи тоже была на станции — в белом чепце, завязанном под её полным спокойным лицом. И Эбби Маккензи была там — в узорчатом шерстяном платье поверх кринолина и маленькой плоской шляпке с цветами, надвинутой на лоб.
И тут произошло нечто неожиданное. Поезд уже собирался тронуться. Вокруг звучали прощальные слова, стояли шум, слёзы, суматоха. Вилл пожал единственную руку отца, поцеловал морщинистые щёки матери, попрощался с Реджиной и Луизой.
Потом протянул руку Эбби Маккензи… И вдруг вместо рукопожатия поцеловал её. А если из-за меньшего проигрывали сражения и рушились королевства, кто посмеет винить Эбби Маккензи за то, что в её собственном маленьком королевстве началась настоящая революция, пока она ехала домой со станции в хозяйственной повозке через прерию и по тёмной сырой речной дороге? Осенью 1864 года Эбби было семнадцать, и теперь она сама преподавала в местной школе.
Школа была уже новая — белая, с зелёными ставнями, — но стояла на том же месте, где заросли орешника спускались к речному берегу. Той осенью среди учеников остался всего один взрослый парень — безобидный несчастный, которого дедушка Дил называл «на три четверти умным». Остальные были «с Шерманом». А Шерман стоял под Атлантой.
Мысли Эбби всё время были с ними — с парнями в поношенной синей форме. С Джеймсом. С Денни. Со всеми бывшими школьными товарищами.
Пока дети монотонно тянули тексты из хрестоматий Макгаффи, корпели над арифметикой и выводили тесные строчки в прописях, она думала о солдатах.
У неё были и другие друзья, другие школьные товарищи. Но никто не казался ей таким сильным, достойным и чистым, как Вилл Дил. И никто так хорошо её не понимал. Всякий раз, когда Эбби хотелось, чтобы кто-нибудь её понял, она вспоминала Вилла — человека, который не смеялся над её мечтами, а принимал их всерьёз.