Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 6)
— Джанет!.. Мама!.. Скорее!.. Ой, скорее сюда!..
Джанет влетела в комнату, словно птица, бросившаяся на зов своего птенца. Эбби едва могла говорить от слёз:
— Я просто держала его… совсем спокойно… А потом он как-то странно дёрнулся… руки вскинул… и весь стал какой-то синеватый. Что я должна была сделать?
Доктор Мэтьюз приехал вместе с Томом. Да. Ребёнок умер. Джанет обезумела от горя. Она сидела на краю кровати, раскачивая в руках маленькое холодное тело, и никому не позволяла забрать его.
Рахиль, вновь оживающая в каждой матери, потерявшей ребёнка, плакала по своему младенцу и не хотела утешиться. В их собственной хижине Эбби лежала на кровати и рыдала. Вдруг она резко села.
— Я ненавижу Бога.
Мэгги Маккензи поспешно велела ей замолчать и сказала, что произносить такое — страшный грех.
— Но ведь Он создал смерть. Я ненавижу смерть. Ненавижу!
— Бедная моя девочка, — сказала мать Белль. — Умом она вся в Маккензи… но, видит Бог… сердце у неё ирландское.
Глава IV
К одиннадцати годам у Эбби стало гораздо больше работы. Жизнь теперь состояла уже не из одних игр. Одной из её обязанностей было продевать фитили в формы для свечей: её тонкие пальцы справлялись с этим куда ловчее, чем короткие и толстые пальцы матери. Нужно было протянуть длинный фитиль через все шесть гнёзд формы, а верхние концы осторожно перекинуть через палочку, чтобы они не соскользнули. Затем мать заливала формы горячим салом и отставляла их, пока оно не застынет.
Эбби всегда не терпелось увидеть готовые свечи. Она следила, как мать окунает форму в горячую воду, чтобы застывший жир немного отстал от стенок, и тут же начинала просить:
— Дай мне!.. Дай мне!
Иногда Мэгги Маккензи разрешала ей осторожно вытаскивать из формы блестящие свечи кремового цвета. Было у неё ещё с десяток других обязанностей: водить коров на водопой, собирать яйца из тайных куриных гнёзд между сараями и стогами и каждый день ходить в школу. Но даже работу можно было превратить в игру.
Продевая фитили в свечные формы, Эбби могла вообразить, будто нанизывает жемчужины из ожерелья, случайно порвавшегося на балу. А долгая дорога через заросли орешника к школе превращалась в проход между рядами восхищённых зрителей, которые не просто шелестели листьями на ветру, а перешёптывались:
— Вот она… Смотрите, идёт Эбби Маккензи, певица.
Потому что Эбби по-прежнему пела, стоя на своём травянистом холмике на поляне. Она любила подняться по небольшому склону, повернуться, поклониться невидимой публике, гордо вскинуть голову и выпустить наружу всё, что переполняло её, — в песне. Сердце её разрасталось от ощущения единства с природой и её Создателем, и тогда в ней пробуждалась огромная тоска по чему-то, чего она сама ещё не умела ни назвать, ни понять.
Бревенчатая школа стояла на лесной поляне, чуть выше того места, куда доходила река во время разлива. Под окнами переплетались орешник и сумах, а позади росли серые и чёрные орехи. Партами служили грубые полки, прибитые к стенам с трёх сторон комнаты. Перед ними стояли три длинные скамьи одинаковой высоты, так что и рослый шестифутовый юноша, и крошечная шестилетняя девочка — в целях разумной экономии — пользовались одной и той же мебелью.
Во время занятий дети сидели спиной к учителю. Когда же наступала очередь отвечать урок, им приходилось перекидывать ноги через скамью и поворачиваться к нему лицом. Эбби всегда перебиралась медленно, целомудренно придерживая платье и три нижние юбки. А вот Реджина Дил перелетала через скамью одним отчаянным движением, взметая вокруг себя целый вихрь юбок и панталон.
Плащи и чепцы висели на гвоздях у единственной стены без полки-парты. Возле двери на скамье стояли ведро с водой и ковшик, поэтому угол там почти всегда был мокрым — кроме зимних дней, когда ковшик примерзал прямо к ведру. Посреди комнаты стояла печка. В зависимости от того, насколько близко к ней сидел ученик, он либо жарился, либо мёрз. Иногда замерзала даже еда в жестяных ведёрках, и перед обедом её приходилось оттаивать.
Осенью наиболее предприимчивые белки и бурундуки юркали внутрь через щели и оконные проёмы между брёвнами, воровали крошки и уносили их своим семействам. Весной, когда начинал идти кленовый сок, все переправлялись через реку на плоскодонках и помогали в маленьком лагере, где варили кленовый сахар. Луиза и Реджина Дил научили Эбби и Мэри Маккензи делать кленовые яйца. С узкого конца настоящего яйца осторожно снимали кусочек скорлупы, выливали содержимое, заливали внутрь кленовый сироп, а когда тот застывал, очищали скорлупу.
И вот уже на блюде лежали сладкие яйца — лакомство для зимних вечеринок. Осенью, когда Эбби было одиннадцать, вся молодёжь с северного берега реки собралась у Маккензи. Между двумя берегами уже начинало возникать некоторое общественное различие: север считался сельской стороной, южный — городской. Вечеринку устроили в честь Белль, которой вскоре предстояло выйти замуж.
Белль посадила возле бревенчатой хижины свой розовый куст. Но куры обклевали его, свиньи подрыли корни, а никакого аристократического джентльмена так и не появилось. Пришёл всего лишь простой фермерский парень, нанявшийся работать к Тому Грейвсу. Молодёжь приехала по речной дороге в больших хозяйственных повозках под полной луной. Немногочисленную мебель вынесли наружу, освобождая место для гостей. На высоких полках зажгли сальные свечи.
В железном котле варилась тягучая карамель, которую потом будут растягивать руками. На блюдах лежали шарики из воздушной кукурузы и кленовые конфеты с орехами гикори, серыми орехами, фундуком и грецкими орехами. Молодые люди водили хороводы и играли в танцевальные игры, сами себе подпевая и отбивая ладонями ритм:
В самый разгар веселья возле дома остановился всадник. Кто-то крикнул:
— Эй там!.. Кто такой?
Все высыпали наружу. Это оказался Эд Мэтьюз. За лошадью он тащил на верёвке тушу оленя. Эду теперь было шестнадцать. На нём красовался «городской» охотничий наряд: похожие на кожу куртка и штаны, кепка с длинным козырьком и высокие, почти до бёдер, плотно облегавшие ноги сапоги. Когда все окружили добычу, Эбби первой заметила туго затянутый ремень на шее оленя.
И тут же подняла глаза на Вилла Дила. Лицо его потемнело, глаза вспыхнули. Все стали обсуждать странный ремешок на шее убитого животного. Но Вилл Дил молчал.
И Эбби, почувствовав, что он не хочет ничего объяснять, тоже промолчала. Реджина, Луиза и Мэри Маккензи наперебой пригласили Эда присоединиться к вечеринке. Он согласился и тут же оказался в центре игр и танцев. Но почему-то веселье уже было не тем.
Почему-то Эд Мэтьюз в своём городском охотничьем костюме испортил весь вечер. Когда лошадей уже запрягали и гости собирались разъезжаться, Эбби коснулась руки Вилла Дила.
— Это ведь была твоя маленькая олениха?
— Наверно.
Что-то подсказало Эбби сказать:
— Мне жаль, что именно он её застрелил.
Лицо Вилла снова потемнело.
— Да ну!.. Мне всё равно.
Но Эбби знала, что это неправда. Она знала: Виллу Дилу вовсе не всё равно. Два года спустя дедушку Дила избрали от округа в Генеральную ассамблею штата. До поселения доходили вести, что избиратели его любят и что там его прозвали «Старым Блэк-Хоком» и «острословом палаты».
Виллу Дилу теперь было восемнадцать. Пока отец отсутствовал, всю осень он возил грузы из Дюбьюка. Но с наступлением весны этим занялся старший брат, а Вилл взял на себя работу на ферме. Однажды Эбби проходила мимо поля. Вилл остановил упряжку, уселся на рукоять плуга и позвал её послушать письмо от отца. Начиналось оно словами: «Дорогой друг», а заканчивалось: «Твой любящий отец».
Дедушка писал, что надеется, Вилл без особого труда справляется с полевыми работами; что поговаривают о разделении двух округов; что жить здесь ужасно дорого — целых три доллара в неделю; что его сестра Харриет уехала дилижансом; что уже потянулись искатели золота к Пайкс-Пику и весной ожидается настоящий наплыв людей в золотые края. Эбби ужасно гордилась тем, что такой взрослый молодой человек, как Вилл Дил, читает свои письма тринадцатилетней девочке.
А всего через несколько недель старого друга дедушки Дила из Спрингфилда выдвинули кандидатом в президенты Соединённых Штатов. Вернувшись домой, дедушка сказал, что если бы кто-нибудь знал Эйба Линкольна так же хорошо, как он, то ни за что на свете не поверил бы, что того когда-нибудь выдвинут в президенты. Но всё же, добавил он, в его долговязой шкуре хватает здравого смысла. Всё лето повсюду только и слышались политические разговоры — о рабстве, сторонниках отделения Южных штатов и о том, чем закончатся осенние выборы.
Мужчины останавливали повозки прямо на речной дороге и разговаривали так долго, что предоставленные самим себе лошади понемногу забредали в лес и принимались щипать сочные папоротники. Бабушка Дил ругалась из-за этого всё лето. Эбби слышала, как она жаловалась: столько раз приходилось держать обед горячим, пока дедушка болтал с мужчинами возле городского магазина или на ступенях школы, что скоро она вообще перестанет для него готовить. Зимой разговоры стали ещё жарче.