Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 5)

Маленький караван тяжело двинулся по дороге вдоль реки. Они ехали через тёмный лес, по влажной пружинистой листве, мимо зарослей сумаха и орешника. Сердца колотились от тревоги, тела были напряжены от страха, и за каждым деревом мог скрываться индеец. Из прохладной тени речной дороги на горячую плоскую прерию они выехали так внезапно, словно распахнули дверь в ярко освещённую раскалённую комнату.

Около двух миль повозки шли по едва заметной тропе через прерию, затем снова показался лес, а в нём — самый большой дом во всём поселении: просторное бревенчатое строение, которое после однокомнатной хижины Тома Грейвса и овечьего сарая показалось Эбби настоящим дворцом. У бревенчатой конюшни под соломенной крышей уже стояли другие конные и воловьи упряжки. Семьи торопливо несли в дом копчёные окорока, хлеб и самые ценные вещи. Недалеко от задней двери большого дома Эбби, всё ещё держа сундучок, остановилась.

Мальчик лет двенадцати или тринадцати гладил гладкую, подрагивающую голову молоденькой оленихи, привязанной к дереву ремешком за шею. Рядом нервно бранилась маленькая строгая женщина в чёрном ситцевом платье и чёрном сетчатом чепце, завязанном под острым подбородком.

— Нет, Вилли, нельзя. И не проси. Мало мне того, что сюда со всей округи весь этот люд набежал, всё затоптал да ещё своё добро натащил.

— Но, мама, — взмолился мальчик, — я буду держать её отдельно. Отведу наверх, на чердак.

— Нет, Вилли Дил. Не позволю.

Тут из дома вышел крупный, могучий мужчина. У него была только одна рука; пустой левый рукав был приколот к боку куртки. Густая жёсткая чёрная шевелюра и такая же жёсткая борода придавали ему неопрятный вид. Но глаза были голубые, добрые и смеющиеся — в них была спокойная ясность голубого льда, но не было его холода. Он положил единственную руку на тёмную голову мальчика и тихо сказал:

— Лучше отпусти её, сынок. Она сама о себе позаботится. Да и по справедливости ей надо дать свободу.

Не сказав ни слова, мальчик перерезал ремешок на шее оленёнка. Едва он успел ослабить остаток ремня, как животное легко и грациозно метнулось прочь и исчезло в зарослях орешника. Позже, уже в большом бревенчатом доме, где всё ещё царила суматоха, Эбби разыскала темноволосого мальчика.

— Как ты думаешь, она когда-нибудь вернётся? — робко спросила она.

— Кто?

— Твоя маленькая олениха.

— Не-а… Никогда.

Мальчик отвернулся. У Эбби сердце будто разрывалось от жалости к нему. Опять это слово — никогда. Самое грустное слово на свете. От него у неё сжималось горло.

Вилли Дил никогда, никогда больше не увидит свою маленькую олениху. Не поворачивая головы, мальчик напряжённо сказал:

— Я сам её нашёл… и сам выкормил.

Эбби осторожно протянула руку и коснулась его плеча.

— Мне очень жаль.

В её голосе звучало такое искреннее сочувствие, что мальчик резко вскинул красивую тёмную голову.

— Да ну… Мне всё равно.

Но Эбби знала, что это неправда. Она знала, что ему вовсе не всё равно. Пожалуй, не самое подходящее время описывать дедушку и бабушку Дил, когда сообщают, что вниз по реке Шелл-Рок движется отряд враждебно настроенных индейцев. Но пока они ещё не появились, стоит немного рассказать о Гидеоне Диле и его жене.

Им обоим ещё не было пятидесяти. Их младшей дочери, Реджине, исполнилось всего девять. Но старшие дети уже разъехались по округе и успели подарить им нескольких внуков, поэтому, чтобы отличать их от других, более молодых Дилов, их рано начали называть дедушкой и бабушкой. Для остальных поселенцев дедушка Дил казался таким же надёжным, как местные гикори, среди которых он расчистил место под свой дом.

Он был и фермером, и перевозчиком. Двое взрослых сыновей работали на хозяйстве, а сам он водил упряжку из шести волов по длинной дороге до Дюбьюком и обратно, доставляя грузы всему поселению. Этим он и прославился — наряду со своим острым языком и неиссякаемым юмором. Но чтобы по-настоящему оценить шутки дедушки Дила, надо было знать бабушку. Она служила тем фоном, на котором его насмешливые замечания особенно хорошо выделялись.

Маленькая, сухонькая, беспокойная, деятельная и совершенно лишённая чувства юмора женщина не терпела пустой траты времени на шутки. Дедушка же был добрым, неторопливым и весёлым. Он подхватывал каждое её замечание и превращал его в тихую шутку. Сам громко никогда не смеялся — лишь голубые глаза начинали лукаво поблёскивать. Бабушка Дил постоянно носилась по дому, выбегала наружу, возвращалась обратно, бранила мужа, детей, журавль у колодца, погоду — вообще всё, что попадалось ей на глаза или занимало её деятельный ум. Но сейчас она никого не бранила.

И дедушка не шутил. Весть о возможной беде уравняла их в одном общем чувстве — страхе. Почти все семьи поселения собрались в большом, крепком доме Дилов из-за слухов об индейском нападении. Мужчины уже расставляли ружья возле окон и закладывали двери засовами и тяжёлыми подпорками. Несколько женщин отливали пули у маленькой печки-саламандры — странной конструкции с короткими передними и длинными задними ножками, так что она напоминала перевёрнутого жирафа.

Одна женщина билась в истерике. Другая от страха почти потеряла рассудок и всё порывалась выйти наружу — ей казалось, что в доме нечем дышать. Всю ночь они ждали того, что приготовила им судьба. Утром к дому подъехал всадник. Позади него в седле сидел мальчик примерно одного возраста с Вилли Дилом. Это был доктор Мэтьюз.

Он привёз весть: враждебный отряд индейцев ушёл на север. И сразу же началась новая суета — все принялись собираться домой. Дедушка Дил предложил тем, кому ехать дальше всех, остаться у него на весь день. Эбби слышала, как бабушка возмущённо бурчит по поводу безграничного гостеприимства мужа. Мальчик, приехавший с доктором, был его сыном Эдом. Весь год он учился на Востоке, в пансионе для мальчиков. На нём был хороший костюм, широкий белый воротничок и маленькая круглая шляпа.

Он посмотрел на Вилли Дила в домотканом костюме. Вилли Дил посмотрел на Эдди Мэтьюза, воспитанника филадельфийского пансиона. Похоже, презрение было взаимным. Так индейская тревога закончилась ничем.

Повозки снова загрохотали через прерию, а потом по сырой, тёмной речной дороге, где под дубами и гикори переплетались ветви орешника и сумаха. Всё лето Маккензи жили в овечьем сарае, пока строилась их собственная бревенчатая хижина. Джеймс и Том Грейвс рубили дом, Денни помогал им, обшивая внутренние стены длинными расщеплёнными жердями и замазывая щели глиной. Всё лето Эбби счастливо выбегала из овечьего сарая и возвращалась обратно через проём, завешенный лоскутным одеялом.

Вокруг было столько чудесных занятий, что непонятно, как на всё хватало времени. В тёмных глубинах Большого леса росли дикие жимолости, мыльнянка и высокие папоротники, которые при желании можно было представить длинными белыми плюмажами. Иногда Эбби выбирала самый длинный лист папоротника и тонкой веточкой прикрепляла его к листу дикого винограда или подорожника — получалась шляпа.

Потом она набрасывала на крепкое маленькое тело одну из тёмных материнских шалей, вставала на травянистый бугорок среди поляны и воображала себя прекрасной Изабель Андерс-Маккензи. А ещё у неё был целый чайный сервиз, спрятанный в дупле дуба на краю леса. Джеймс сделал его для неё из желудей: вынимал сердцевину, а к маленьким чашечкам вырезал крошечные ручки. И был у Эбби ребёнок, о котором надо было постоянно заботиться.

Это был продолговатый камень с небольшим круглым выступом на конце, похожим на голову. Эбби надела на него старое платьице Бэзила и вязаный чепчик. Ей нравилось прижимать камень к груди. Он был тяжёлым и казался почти настоящим ребёнком. Иногда, нося его на руках, Эбби чувствовала, как внутри поднимается странная, ещё не изведанная материнская нежность. Но порой играть в ребёнка не требовалось — у Джанет был настоящий младенец, которого можно было держать на руках и укачивать.

Для него у Джанет стояла низкая деревянная кроватка на колёсиках, задвигавшаяся под большую кровать. Сделана она была грубо, а торцы представляли собой круглые спилы дерева. Однажды после полудня Вилли Дил пришёл в Большой лес вместе со своим лохматым отцом навестить Тома Грейвса. Вилли помнил Эбби и принёс ей растение в собственноручно сделанном глиняном горшке. Оно было зелёным, кружевным, похожим на папоротник, а среди листьев виднелись три маленьких круглых алых плода.

— А это что такое? — спросила Эбби.

— Любовные яблоки, — ответил Вилли. — Только даже не думай класть их в рот. Они ужасно ядовитые.

Эбби торжественно пообещала, что никогда, никогда даже не прикоснётся ко всякой отраве. Откуда Вилли Дил и Эбби Маккензи в пятидесятых годах девятнадцатого века могли знать, что перед ними помидоры, полные витаминов? А осенью ребёнок Джанет заболел. Никто толком не понимал, что с ним.

Мэгги О’Коннер Маккензи лечила его касторовым маслом и мятой. Бабушка Дил передала через Тома Грейвса совет давать малышу чай из сассафраса и повесить ему на шею маленький мешочек с асафетидой. Но ребёнку не становилось лучше. Побледневшая от тревоги Джанет сказала, что, пожалуй, пора послать за доктором Мэтьюзом. Услышав это, Эбби перепугалась.

Она твёрдо знала: доктора зовут только тогда, когда уже больше ничто не помогает. Том сразу пошёл седлать лошадь. Джанет попросила Эбби подержать ребёнка, пока сама сбегает в пристроенную к дому кухню за тёплой водой. Матушка Маккензи ушла в свою хижину за фланелью. И вдруг Эбби одновременно закричала и заплакала: