Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 4)

Это был последний день их трёхнедельного путешествия. Шестьдесят лет спустя Джеймс Маккензи проделает обратный путь вместе с внуком всего за один день. После завтрака маленький караван тронулся в путь среди громких разговоров и напоминаний:

— Денни, ты точно погасил костёр?

— Белль, застегни пряжку на уздечке Уайти.

Мать правила лошадьми, Джеймс — волами. Шагая рядом с упряжкой, он по-мальчишески громко выкрикивал:

— Направо! Налево! Тпру!

Он изо всех сил старался придать голосу мужскую мощь. Одного вола звали Бак — он был рыже-белым, другого, пёстрого, — Бой. На ходу они мерно раскачивали огромными головами из стороны в сторону, и латунные набалдашники на их рогах блестели в утреннем солнце. Не успели они проехать и нескольких десятков шагов, как маленькому Бэзилу понадобилось остановить весь караван, чтобы перебраться из одной повозки в другую.

Белль сидела на козлах рядом с матерью, а Эбби, Мэри и Денни, пользуясь прохладой раннего утра, шли следом. То и дело они сбегали с дороги, чтобы нарвать майских цветов или дикой мыльнянки. Иногда перепрыгивали через молодые стебли сильфии и кустики голубого флокса, а порой цеплялись сзади за повозку, хватались за домашний скарб и несколько мгновений ехали, болтая ногами над землёй. Около девяти часов они добрались до ручья.

Волы, шедшие впереди, медленно и тяжеловесно перебрались на другой берег, то и дело останавливаясь со свойственной им невозмутимой бестолковостью. Когда они выбрались из воды, матушка Маккензи направила туда свою упряжку. На подъёме одна из лошадей споткнулась и навалилась на соседнюю. Что-то заскрипело. Лошади попятились. Раздались крики. Повозка накренилась. Один мешок муки медленно пополз вниз. За ним второй. Потом третий.

Все восемь мешков, напирая друг на друга, один за другим соскользнули в воду — словно толстые, неповоротливые старики, которым ужасно не хотелось мочить ноги. Мэгги Маккензи уже стояла в воде и удерживала лошадей под уздцы. Джеймс прибежал от своей повозки и помогал навести порядок после катастрофы. И тут кто-то возбуждённо закричал:

— Постель! Смотрите, постель!

Две огромные подушки величественно поплыли вниз по течению, словно гуси, когда-то отдавшие им свои перья, вдруг снова ожили.

— Ох! Ох!

Мать в отчаянии заломила руки. Восемь мешков муки и две подушки были целым состоянием. Эбби, Денни и маленький Бэзил с возбуждённым смехом побежали вдоль берега вслед за уплывающими подушками. Тем временем Джеймс и Белль вошли в воду и стали вытаскивать мешки. Для матери случившееся казалось бедствием, которое невозможно вынести.

— Ох! «Вот доберусь я туда, — сказала Мэгги О’Коннер Маккензи, — так уж, верно, никогда больше с этого места не сдвинусь».

И действительно не сдвинулась. Много лет спустя она умерла всего в четверти мили от того места, где впервые сошла с повозки. Когда вытащили последний мешок, вся семья с мрачными предчувствиями окружила Джеймса. Он развязал один из мешков, чтобы посмотреть, что стало с мукой. Казалось, от результата зависит всё их будущее.

К величайшему облегчению оказалось, что промок лишь тонкий наружный слой муки, превратившийся в клейкую массу. Под жарким, уже высоко поднявшимся солнцем он быстро подсохнет и образует корку, которая сохранит драгоценное содержимое мешков невредимым. Несмотря на задержку, к середине дня семья добралась до поселения на реке Сидар и остановилась возле бревенчатой хижины Тома Грейвса — человека, ради которого старшая сестра Джанет когда-то приехала сюда и вышла за него замуж. Услышав скрип повозок, Джанет поспешила им навстречу по заросшей травой тропинке.

На руках она держала трёхнедельного младенца. Малыш оказался для всей родни неожиданностью: он появился на свет уже после того, как семья отправилась на запад. Мэгги О’Коннер Маккензи, охая, причитая и поправляя пелёнки, принялась знакомиться со своим первым внуком.

— Ну и большой же он у тебя! Как всё прошло? Спокойный? Доктор был или соседка помогала?

Джанет отвечала на вопросы ещё до того, как мать успевала их закончить. Да, доктор был — доктор Мэтьюз из городка. Сидар-Фолс, оказывается, уже довольно значительное место. Там имелись лесопилка, гостиница, магазин, с десяток бревенчатых домов и несколько каркасных. А на школе висел единственный во всём штате колокол на башне. За услуги доктора Том должен был привезти воз дров для печи в его кабинете. У доктора был двухкомнатный дом — наполовину бревенчатый, наполовину каркасный.

Позади тяжело сопели и фыркали волы. В воздухе пахло свежей древесной щепой. Лес за хижиной казался густым и непроходимым там, куда не проникали короткие стрелы солнечных лучей. И тут из леса появился сам Том Грейвс. На плече он нёс топор — словно знак той борьбы, которую здесь приходилось вести человеку.

— Вот моя мама, Том. Это Белль, а это Мэри. Вон тот мальчик — Джеймс, этот — Денни, а вот маленький Бэзил. А там, с рыжевато-каштановыми волосами, Эбби… про неё мы чуть не забыли.

Все хотели сказать столько всего и непременно одновременно.

— Мы уже приготовили для тебя жильё, мама. Раньше это был овечий сарай дедушки Дила. Дилы живут здесь уже три года, но теперь перебрались дальше в прерию, в большой хороший бревенчатый дом. Можешь пожить здесь, пока не построите собственную хижину. Мы всё вычистили и повесили на проём толстое одеяло. А если начнётся буря, переберётесь к нам.

Итак, Мэгги О’Коннер Маккензи, некогда жившая в большом городском доме в Абердине и двух шотландских загородных поместьях, теперь предстояло спать в овечьем сарае. Все взялись помогать устраиваться. Из повозок вынесли ореховые кровати и постельные принадлежности, высокий комод. Затащили внутрь тяжёлые громоздкие ружья, пороховницу и стулья с плетёными сиденьями.

Мэгги Маккензи принесла старинный утюг, внутрь которого через железную дверцу закладывали раскалённые угли гикори. Потом подвесила железную лампу на животном жире с домотканым фитилём, свисавшим через край, словно язык из кривого рта. Если бы она могла предвидеть, что полвека спустя две её внучки — миссис Харрисон Сканнелл Роудс и миссис Фредерик Гамильтон Бейкер — развернут вежливую, но ожесточённую кампанию за право поставить эту старую лампу в своей солнечной гостиной, она наверняка расхохоталась бы так, что затряслись бы её полные бока.

Теперь из повозок вынесли всё. Всё, кроме одной вещи. Эбби стояла на заросшей травой тропинке перед старым овечьим сараем и ждала именно её. В накрахмаленном платье до щиколоток, с уложенными вокруг головы и убранными в сеточку рыжевато-каштановыми волосами она застыла в напряжённом ожидании. Казалось, из мрамора можно было бы высечь её статую и назвать её «Ожидание».

— Дай мне! Дай мне! — закричала она, когда мать стала вытаскивать из-под сиденья повозки обтянутый телячьей шкурой сундучок.

— Только неси осторожно.

Эбби не нужно было напоминать об осторожности. С радостным чувством — ведь хотя бы на несколько минут сокровище принадлежало ей — она обхватила руками его мохнатые бока. На крышке шляпками гвоздей были выложены инициалы: «М. О’К.». Внутри сундучка хранились принадлежности иной жизни. В его обтянутых шкурой стенках был заключён целый мир — совершенно непохожий на тот, что окружал Эбби сейчас.

Для неё эти вещи были символами будущего. Того будущего, в котором она когда-нибудь будет жить. Она опустилась на колени прямо на земляной пол, пахнувший сырой землёй, и задвинула маленький сундук в дальний тёмный угол под материнской кроватью. С любовью, почти неохотно, Эбби разжала руки.

На несколько мгновений перед ней возникло её будущее. Рыжевато-каштановые волосы падают локонами. На плечах лежит белая шёлковая шаль с розами по углам, её складки скреплены брошью с лиловыми камнями. На шее — нитка жемчуга. Длинными белыми пальцами, сужающимися к кончикам, она обмахивается веером с драгоценными камнями. Звучит тихая музыка. Она выходит на высокую сцену.

Сейчас она будет петь. Прекрасные дамы и учтивые джентльмены аплодируют. Некоторые даже встают. Эбби улыбается им и взмахивает драгоценным веером…

— Эбби… Эбби… где ты?

В одно мгновение роскошное видение исчезло. Эбби снова оказалась в обыденном мире. Снаружи кто-то громко звал её.

— Эбби!..

Теперь в голосах слышался страх. Она попятилась из-под кровати и выбралась наружу.

— Эбби… Эбби!..

К ней бежали Денни и Мэри. Лица у обоих были белыми от испуга.

— Индейцы идут! Тут прискакал человек и сказал, что индейцы идут вниз по реке!

Эбби тут же снова полезла под кровать и вытащила оттуда мохнатый сундучок. Она, Эбби Маккензи, ни за что не собиралась отдавать никаким диким язычникам единственную настоящую, осязаемую нить, связывавшую её с прекрасной дамой.

Глава III

Среди общей спешки, суматохи и страха Эбби поняла только одно: всем надо снова садиться в повозки и «ехать к дедушке Дилу», где бы тот ни жил. В повозки побросали всё, что можно было быстро унести. Джанет завернула свежий хлеб и поднявшиеся пончики в домотканую скатерть. Том привязал старую Уайти к задку своей повозки, а её новорождённого телёнка устроил с краю кузова так, чтобы корова могла его видеть и не мычала вслед. Эбби прижимала к себе мохнатый сундучок, словно защищая его.