Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 3)

— Пожалуйста… Я больше не буду перебивать.

— Ну хорошо… Бабушка тоже умерла. Потом папа отправился в Америку на паруснике, просто ради путешествия. Его так долго не было, что все уже решили, будто он совсем не вернётся… Мама ужасно плакала… А ещё папа поручился по долговой расписке за одного человека…

— А что значит поручился по… Ладно, рассказывай.

— Из-за этого он и потерял все деньги. Пока его не было, пришли люди и развесили объявления на доме и конюшнях: всё имущество будут продавать с аукциона.

— А что такое… Ладно, дальше.

— Аукцион — это когда вещи продают тому, кто больше заплатит. В конюшнях стояло пятнадцать верховых лошадей, но после того как появились объявления о продаже, мама по закону не могла взять ни одной. Поэтому она вместе с Джеймсом и Джанет прошла двадцать семь миль пешком, чтобы её отец и мать приехали и выкупили хотя бы некоторые её вещи. Они до сих пор у неё — в том маленьком деревянном сундучке, обтянутом телячьей шкурой. Он лежит в другой повозке, и я знаю всё, что там есть, потому что сама видела. Белая шёлковая шаль с большими розами по углам… по всем четырём углам… веер с драгоценными камнями… брошь с лиловыми камнями и нитка жемчуга. Вещей ровно столько, сколько девочек у нас в семье, и мама говорит, что каждой достанется одна на память. Я знаю, что хочу… шёлковую шаль. Однажды, когда мамы не было, я её примерила и стала очень похожа на портрет Изабель Андерс-Маккензи, который висел на площадке парадной лестницы. Ты ведь понимаешь, Эбби, я никогда не говорила, что мне не нравится, как она выглядела…

— А что мама отдаст мне?

— Не знаю. Она не отдаст нам эти вещи до свадьбы. Джанет, конечно, свою вещь в день свадьбы не получила, потому что вышла замуж здесь, в округе Блэк-Хок, ещё до нашего приезда. Но завтра, когда мы доберёмся, мама ей её отдаст.

— Продолжай… Ты забыла конец.

— Да ты и сама его знаешь. Когда папа вернулся в Ливерпуль, он узнал, что деньги и имущество потеряны, а вещи проданы. Он даже не поехал в Абердин, а послал за мамой и всеми пятью детьми, чтобы они приехали в Ливерпуль. Потом мы все переплыли океан. Мне было семь лет, и я всё прекрасно помню… А когда мы добрались до Нью-Йорка, родилась ты.

Эбби облегчённо вздохнула. Опасность миновала. Каждый раз, когда Изабель рассказывала эту историю, Эбби на мгновение начинало казаться, будто она вообще могла не появиться на свет.

— А теперь расскажи про портрет Изабель Андерс-Маккензи, который висел на площадке парадной лестницы.

Эбби произнесла эти волшебные слова с наслаждением. Эту часть истории она любила больше всего.

— Ну… Он был прекрасный. В огромной тяжёлой золотой раме… почти в человеческий рост. Я прекрасно его помню. На портрете она была молодой…

— И красивой… — подсказала Эбби.

— И красивой. Волосы у неё были рыжевато-каштановые, как у тебя… Она стояла возле какой-то… вроде стола… На ней было бархатное платье с длинными складками, лежавшими вокруг неё… А в руке она держала шляпу с пером…

— С длинным белым плюмажем, — поправила Эбби.

— С длинным белым плюмажем, — послушно повторила более практичная Изабель. — И у неё были красивые руки, длинные тонкие пальцы, сужавшиеся к кончикам.

Эбби подняла руки к отверстию в пологе повозки и разглядела их в лунном свете. Пальцы были длинными и тонкими и действительно сужались к кончикам. Удовлетворённо вздохнув, она спрятала руки под старое лоскутное одеяло.

— И никто не знает, куда делся портрет?

Это прозвучало наполовину утверждением, наполовину вопросом — словно Эбби надеялась, что в огромном запасе знаний Изабель однажды вдруг обнаружится и ответ на эту загадку.

— Нет. Его продали на аукционе. Я не знаю, кто его купил.

Эбби снова вздохнула — на этот раз без всякого удовлетворения. Из всех прекрасных вещей, которые были проданы, именно портрета ей было жаль больше всего. По-детски она негодовала, что прекрасная женщина перешла в чужие руки. Драгоценности, деньги, мебель — всё это казалось мёртвым, безжизненным рядом с изображением женщины, которая была их родной плотью и кровью. Портрет следовало сохранить.

Ведь там, внутри тяжёлой золотой рамы, навеки осталась их собственная бабушка — в тёмном бархатном платье, широкими складками ниспадавшем вокруг неё, с длинным белым плюмажем и тонкими пальцами, сужавшимися к кончикам.

— Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас с нами, Белль. Мы завернули бы его в одеяла и положили в повозку… А потом, когда разбогатеем в округе Блэк-Хок, построили бы большой красивый дом с широкой изогнутой лестницей и повесили портрет на площадке… И все, кто приходил бы к нам…

— Эбби! Белль! — внезапно раздался голос из другой повозки. — Ну и болтушки же вы! Укладывайтесь-ка спать. Нам надо подняться пораньше и тронуться в путь с восходом солнца.

Эбби вздрогнула. Голос матери вырвал её из романтических грёз и вернул в прозаический мир действительности. Ей никак не удавалось совместить добродушную, полную маму с романтическим образом хорошенькой девушки у колодца, срывающей розу для аристократического джентльмена. Но ведь мама теперь была уже почти старухой. Ей было тридцать семь. Эбби снова выглянула из-под парусинового полога.

Желтовато-белая луна поднималась всё выше над тёмными купами деревьев. Тысячи звёзд, смотревших вниз, бледнели в её сиянии. Где-то печально ухнула сова. От костра доносился запах горящих кленовых веток. Вдали завыл волк, и Джеймс поднялся и достал из повозки второе ружьё. Из леса непрерывно доносилось тихое постукивание и шуршание — маленькие ночные создания занимались своими делами. Странно, как всё это отзывалось болью внутри: запах ночи, серебряное сияние луны, влажная прохлада росы, шёпот ночного ветерка. От всего этого почему-то сжимало горло.

И ещё было грустно оттого, что этот вечер никогда больше не повторится. Ночные ветры уже уносили его прочь. Нельзя остановить ветер. Нельзя остановить Время. Оно идёт всё дальше и дальше… и дальше.

Завтра снова наступит ночь, и луна посмотрит на то же самое место — на деревья и траву, на колеи от повозок и погасший костёр. Но Эбби здесь уже не будет. Сердце её переполняло чувство, которому она не знала названия. На глаза навернулись слёзы. Рассказ о прошлом всегда пробуждал в ней это чувство. «Изабель Андерс-Маккензи», — повторяла она про себя, пока имя не обрело мелодию песни, ритм стихотворения.

«Я буду такой же, как она, — думала Эбби. — У меня уже такие же волосы и руки. Я буду красивой. И совершу удивительные вещи… Буду петь перед огромными залами, писать картины в золотых рамах и сочинять книги». Она задумалась, как вообще люди добиваются того, чтобы написанное ими попадало в книги. В одном из деревянных сундуков в другой повозке лежало несколько книг. Их написал человек с очень длинным именем, начинавшимся на «Ш-е-к-с…». Книги принадлежали отцу.

Мама их не читала. Она вообще ничего не читала, кроме Библии. Да и Библия давалась ей нелегко, поэтому она снова и снова перечитывала одни и те же стихи. Да, Эбби будет похожа на отца и на Изабель Андерс-Маккензи, а не на мамину родню — тех, кто жил в маленьком домике на склоне холма и носил тёмные платки на голове. Она будет богатой и прекрасной… В бархатном платье, с длинным белым плюмажем…

Под луной… Под ночным ветром, который касается её тела своими длинными… тонкими пальцами… сужающимися к кончикам…

Эбби Маккензи уснула. Маленькая Эбби Маккензи, в которой смешались две крови: крепкое тело О’Коннеров и тонкие руки Маккензи, стойкость О’Коннеров и утончённость Маккензи. Ей понадобятся и то и другое — физическая сила крестьянских предков и духовное наследие аристократов, горячее сердце ирландцев и стойкость шотландцев. Да, Эбби Маккензи понадобится всё это на протяжении восьмидесяти лет её жизни — мужество и любовь, песня на устах и фонарь в руке.

Глава II

Солнечный луч, пробившийся сквозь приподнятый край парусинового полога, разбудил Эбби. Широко раскрыв глаза, она выглянула наружу и увидела то же место, что и накануне вечером. Но теперь всё преобразилось.

Девочка жила сразу в двух совершенно разных мирах, и трудно было сказать, какой из них нравился ей больше. Один был соткан из лунных лучей и звёздной пыли, ночного ветра и облачных грёз, аристократических джентльменов и прекрасных дам. Другой, ничуть не менее приятный, состоял из варёной картошки и солёной свинины, игр с Бэзилом и Мэри, поездок верхом на старом Баке и сбора полевых цветов на опушке леса. Сейчас прозаический мир повседневности казался привлекательнее.

Джеймс подбросил дров в ночной костёр, а мать готовила завтрак, и воздух был густо пропитан запахом жареной свинины и кукурузных лепёшек. Неподалёку кормились лошади и волы: лошади шумно хрустели зерном, а волы медленно и невозмутимо жевали.

Мэгги О’Коннер Маккензи была грузной, приземистой женщиной; фигура её напоминала мешок с пудингом, перетянутый посередине. Большая шаль окутывала бесформенное тело, а другая, поменьше, была наброшена на голову и завязана под полным подбородком. Из-под неё выбивались пряди густых чёрных волос. Лицо было круглым и гладким, полным и безмятежным. Только тёмные ирландские глаза — цвета иссиня-чёрных вод у Килки — да ямочка посреди округлого подбородка ещё напоминали о той давней романтической истории с юной крестьянской девушкой.