Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 10)
— Всегда, Уилл.
В этой жизни и в следующей. Лучи послеполуденного солнца становились всё длиннее и ложились на поля. Цветы гледичий осыпались на дорогу. Пчёлы шумно забирались в самую глубину цветков.
Уилл и Эбби всё стояли там. Вся мелодия жизни наконец звучала в лад. И весь рай, которого они желали, был здесь — на дороге под гледичиями.
Глава VII
Они поженились зимой 1865 года, когда Эбби ещё не исполнилось девятнадцати, а Виллу было двадцать три. День выдался мягкий, почти тёплый — для этого времени года явление необычное.
— К перемене погоды, — говорили все.
Несколько мужчин даже сняли куртки и среди дня работали в одних рубашках — чтобы потом, спустя годы, рассказывать об этом удивительном зимнем дне. Мэгги Маккензи, Эбби и Мэри вынесли из бревенчатой хижины мебель, освобождая место для гостей. Двум детям Джанет поручили следить, чтобы куры не забирались на вынесенные вещи. Но ребятишки так увлеклись приготовлениями к праздничному столу, что ненадолго оставили свой пост, и старая курица тут же взлетела на высокий комод и снесла яйцо прямо в корзинку для рукоделия.
Эбби сшила себе два новых платья из ткани, присланной из Чикаго. Одно — винного цвета, из мериносовой шерсти, другое — из коричневой альпаки. Оба были сшиты по последней моде: пышные юбки поверх кринолинов и боковые драпировки. Особой гордостью Эбби была новая маленькая шляпка, похожая формой на маслёнку и украшенная бантами. К вечеру великого дня Эбби совсем разволновалась: нужно было успеть сделать ещё столько всего.
На плите в котле грелась вода, а наверх следовало принести деревянную лохань для купания. Надо было снять сливки с молока, чтобы смягчить ими кожу лица и рук. И Эбби чуть не забыла о муке, которую следовало подрумянить в печи, чтобы потом припудрить ею тело. Бэзилу теперь было пятнадцать. Он помог перенести горячую воду наверх по лестнице, где вместо ступеней были прибиты жерди, а затем взвалил деревянную лохань на крепкое молодое плечо и поднял её в чердачную комнату.
Несмотря на необычно тёплый день, наверху было прохладно для купания. Но Эбби была молода, здорова и к подобным неудобствам привыкла. Она надела батистовую сорочку и панталоны, затем тугой корсет, задерживая дыхание, пока не затянула его так, что двумя руками почти могла обхватить талию. За корсаж она спрятала маленький сетчатый мешочек с высушенными лепестками роз. От них исходил слабый, волнующий аромат давно минувших июней. Потом Эбби надела длинный складной кринолин с девятнадцатью обтянутыми белой тканью проволочными обручами.
Следом — три белые батистовые нижние юбки, накрахмаленные почти до фарфоровой жёсткости и отделанные оборками до колен. Эбби с матерью вручную подрубили семьдесят два ярда этих оборок. У бабушки Дил уже была швейная машина Хоу, но позволить себе такую вещь могла далеко не каждая семья. Наконец Эбби надела своё платье винного цвета, украшенное бесчисленными рядами складочек из той же ткани и боковыми драпировками. Она как раз поправляла волосы и вытягивала длинный локон на плечо, когда мать, тяжело дыша, стала медленно подниматься по лестнице.
Мама теперь старела. Ей было сорок семь — грузная, спокойная женщина. В проёме показалось её полное круглое лицо под белым чепцом, завязанным тесёмками под двойным подбородком. Эбби подошла и взяла мать за руку, чтобы та не упала. И тут увидела: в другой руке Мэгги держит тот самый сундучок, обтянутый телячьей шкурой.
После подъёма Мэгги несколько мгновений не могла отдышаться.
— Эбби, я хочу отдать тебе жемчуг. Веер я берегу для Мэри. Джанет получила брошь, ты ведь знаешь, а Белль — шаль. Белль всегда ужас как хотела эту шаль. А жемчуг будет твой. Пока он у тебя, с голоду не пропадёшь.
Она открыла маленький мохнатый сундучок, достала бархатную коробочку, а из неё — жемчужное ожерелье. Жемчужины заскользили между её короткими толстыми пальцами. Их мягкий кремовый блеск странно смотрелся в полной крестьянской руке.
— Они принадлежали матери Бэзила. Она была настоящая дама. После её смерти… Бэзил подарил их мне, когда мы ещё были богаты. Только не богатство принесло нам счастье. Сколько раз я ненавидела его… мечтала о маленьком доме где-нибудь… чтобы укрыться от ветра и дождя… и чтобы вещей было совсем немного…
Эбби взяла жемчуг, и в её карих глазах появились слёзы. На молодой крепкой ладони лежало ожерелье, отливая мягким кремовым светом. И снова Эбби вспомнила Изабель Андерс-Маккензи. Прикосновение к драгоценностям словно приближало её, вызывало образ прекрасной женщины с портрета в широкой золотой раме — женщины в ниспадающем бархатном платье, с длинным развевающимся плюмажем и тонкими пальцами, сужавшимися к кончикам.
Когда-нибудь Эбби станет такой же. Когда-нибудь и она будет прекрасной, изящной и богатой. Вся жизнь лежала перед ней. Всё будущее принадлежало ей.
А теперь в этом будущем был Вилл с его спокойными серыми глазами — Вилл Дил, похожий на тихую гавань. Эбби тихо запела:
Она приложила жемчуг к платью винного цвета и посмотрелась в маленькое продолговатое зеркало.
Потом повернулась к матери. Лицо её раскраснелось и стало удивительно нежным.
— Спасибо, мама… большое спасибо. Я сохраню его навсегда. Но к тёмному платью с высоким воротом… сегодня я всё-таки его не надену. Потом, когда мы с Виллом разбогатеем, буду носить. И, может быть, у нас…
Эбби смутилась и густо покраснела.
— Может быть, когда-нибудь у нас родится дочь, и она наденет его в день своей свадьбы… с белым атласным платьем… и всем, что к нему полагается…
Эбби прошла через тусклую чердачную комнату, а проволочные обручи её юбки подпрыгивали при каждом шаге. Она опустилась на колени возле материнского стула, и юбки легли вокруг неё огромным кругом. Эбби прижалась головой к матери.
— И потом, мама… ты ведь понимаешь? Когда идёшь за своим сердцем, жемчуг для счастья не нужен.
Мэгги понимала. Настало время спускаться. Эбби полезла вниз по лестнице спиной вперёд — иначе кринолин не позволил бы ей спуститься, сохранив хоть какое-то подобие приличия. Скрипачи уже играли «Девушку, которую я оставил».
Вилл был здесь — высокий, статный, красивый, в чёрном костюме, который сшила ему бабушка Дил. Дедушка Дил тоже был здесь — однорукий, с доброй смешинкой в ледяно-голубых глазах. И, конечно, шутил. Бабушка Дил сидела в чёрном чепце с чёрными тесёмками, завязанными под лицом, испещрённым тонкой сеткой бесчисленных морщин. Она нервничала, суетилась и ворчала.
Почему мужчины не отойдут подальше? Почему дверь не закрывают? Куда запропастился священник? Тысяча мелких тревог, словно тысяча мошек, не давали ей покоя.
Целые семьи приехали в хозяйственных повозках. Только Реджина Дил со своим женихом и доктор с миссис Мэтьюз прибыли в высоких экипажах. Когда доктор и его жена вошли, по комнате пробежал лёгкий шумок. Кто-то зашептался: правда ли, что молодой доктор Эд хотел жениться на Эбби? И вдруг все стихли.
— Поскольку мы собрались здесь пред лицом Господа…
Неожиданно Эбби захотелось остановить церемонию. В голове возникла та же странная мысль — будто мимо проносится ветер, который невозможно остановить. Время. Оно уходит.
Его нельзя удержать.
— Берёшь ли ты эту женщину… в болезни… и в здравии… пока смерть…
Как странно сейчас говорить о смерти, когда впереди была жизнь.
— …этого мужчину… в законные мужья?..
— Да.
И вдруг Эбби Маккензи стала Эбби Дил. Скрипачи заиграли «Money Musk», потом «Turkey in the Straw». Начались танцы — сложные кадрили с множеством фигур. Дедушка Дил захотел выбрать себе партнёршу, но бабушка сказала, что в пятьдесят пять лет старому человеку глупо пускаться в пляс.
Зато Мэгги О’Коннер Маккензи танцевала. Одна. Легко, хотя и тяжело дыша, она вышла на середину комнаты под песню о далёкой Ирландии и тех днях, когда сердце было молодо. На длинных досках, положенных на козлы вместо столов, стояли бисквиты, жареные цыплята, пироги и сидр.
Потом снова танцевали. Тёмное серьёзное лицо Вилла Дила склонилось над раскрасневшимся лицом Эбби — нежным, словно кремовый лепесток. А на окне длинным рядом стояли любовные яблоки — красные, спелые помидоры.
Книга вторая. Навстречу прерии
Глава VIII
Вилл и Эбби отправились к дедушке Дилу в двухколёсной повозке, запряжённой старой белой кобылой. Ехали они так медленно, что на речной дороге их обогнали несколько экипажей: дедушка и бабушка Дил с Луизой в большой хозяйственной повозке, запряжённой парой отличных лошадей, а следом — Реджина Дил со своим женихом в новом высоком экипаже. Дедушка, проезжая мимо, засмеялся и отпустил несколько озорных шуточек, но бабушка тут же велела ему прекратить глупости и смотреть за дорогой.
В большом пятикомнатном бревенчатом доме Виллу и Эбби отвели переднюю спальню. В последующие недели Вилл занимался обычными фермерскими работами у отца, а Эбби с молодым усердием взялась за хозяйство. Ради Вилла она старалась терпеливо переносить мелочные придирки его матери. Но они изматывали её, словно вода, капля за каплей падающая на камень. Бабушка Дил была неисправимой ворчуньей и прирождённой пессимисткой. В самых обыкновенных явлениях природы она видела дурные предзнаменования.