Бесси Стритер Олдрич – Фонарь в её руке (страница 11)

Если собака ела траву, если птица залетала в дом, если луна показывалась из-за облака — значит, непременно должно было случиться что-нибудь ужасное. А сама жизнь, казалось, означала для неё только работу. От первого рассветного луча до последнего отблеска заката она трудилась по дому. И стоило закончить все дела, как бабушка тут же доставала коробку со сложными лоскутными блоками для одеял — «Роза Шарона», «Вифлеемская звезда», «Восходящее солнце» или «Бревенчатая хижина». К дедушке Дилу Эбби, напротив, испытывала одну только любовь.

Его простоватый янки-юмор всегда вызывал у неё звонкий смех, а культя вместо руки заставляла относиться к нему ещё нежнее. Глядя на супругов, Эбби удивлялась: как ему удаётся сохранять такую жизнерадостность? Он никогда не перечил жене, никогда по-настоящему с ней не спорил и не выходил из себя.

— Ну, мама, — говорил он, — неужели ты не видишь, что это смешно?

— Нет, не вижу, — огрызалась она. — И ты бы не видел, если бы перестал глупо шутить и занялся делом.

До настоящей ссоры дело никогда не доходило. Почувствовав её приближение, дедушка отправлялся в сарай, насвистывая по дороге. Да, отца Вилла Эбби любила больше, чем его мать. Примерно так же различалось её отношение к Луизе и Реджине. Луиза была деятельной, приятной и миролюбивой. Реджина — эгоистичной, любила затевать неприятности и всячески увиливала от работы.

Молодой фермер, который теперь ухаживал за Реджиной, первоначально приходил к Луизе. Эбби не знала подробностей, но была почти уверена, что Реджина весьма искусно устроила эту перемену. Всю весну Эбби, опасаясь, что семья сочтёт её недостаточно работящей, брала на себя даже больше домашних обязанностей, чем следовало. Она помогала вываривать кленовый сок в сахар, подметала, вытирала пыль, пекла, готовила и полностью взяла на себя заботу о курах. Луиза добросовестно работала вместе с ней.

А Реджина ускользала от обязанностей с ловкостью угря. И тут Эбби почувствовала себя нехорошо. Однажды она услышала ворчание бабушки:

— Она свою долю работы не делает. Я ведь говорила: слишком хорошо, чтобы долго продолжалось. С самого начала знала, что так и будет.

Голос дедушки прозвучал спокойно и терпеливо:

— Ну, мама, мне кажется, я понимаю, что с ней. Не хочешь же ты, чтобы она надорвалась?

— Надорвалась! Я восьмерых детей на свет родила. И что-то ни разу не видела, чтобы хоть кому-нибудь было дело, не надрываюсь ли я.

— Ну, мама, я бы так не говорил. Тяжело тебе было, это правда, но здоровье у тебя было крепкое, и я всегда находил тебе помощниц.

— Ага, целую ораву соседских девчонок, от которых пользы — на грош. Теперь, небось, ещё и за Эбби ухаживать мне придётся. Никому нет дела, помру я или нет.

Эбби услышала, как дедушка, насвистывая, отправился в сарай. А сама бросилась на кровать и расплакалась от обиды и неудовлетворённости. Всё сильнее ей хотелось собственного дома. Пусть он был бы не лучше того старого овечьего сарая, в котором она жила одно лето в детстве, — зато свой.

Вилл был добр к ней, внимателен и всё понимал. И всё-таки словно не замечал, насколько сильно Эбби мечтает о собственном доме. В январе 1867 года у неё родился ребёнок. Дороги занесло снегом, и доктор Мэтьюз приехал верхом, в енотовой шапке с хвостом, свисавшим по спине, а его седельные сумки были набиты хинином и каломелью.

Науке почти нечем было помочь природе. И природа обошлась с Эбби жестоко. Два дня и одну ночь она боролась с ней, словно Иаков с ангелом. А потом родила сына.

После пережитых мучений Эбби лежала, держа младенца на руке, и впервые почувствовала древнюю, как мир, силу материнской любви. Вся её прежняя любовь к жизни словно сосредоточилась теперь в одном существе — маленьком, мягком, беспомощном комочке. Мир романтики, учтивых мужчин и прекрасных дам вдруг стал казаться нереальным. Только Вилл и маленький сын теперь были достойны её мыслей.

Мальчика назвали Маккензи Дил. Но имя оказалось слишком длинным для такого крошечного человечка, и вскоре все стали называть его просто Мак. Вилл невероятно гордился сыном. Дедушка Дил и Луиза заходили посмотреть на него по нескольку раз в день. Реджина особого интереса не проявляла.

А бабушка Дил постоянно ворчала по поводу ухода за ребёнком. Почему Эбби не укутывает его ещё несколькими шалями? Почему позволяет солнцу так светить на кровать? И зачем задаёт доктору столько вопросов, когда он всё равно знает о младенцах меньше любой матери?

Когда Эбби оправилась, жизнь стала богаче, полнее. В её голосе появилась новая мягкость. Покачивая малыша в деревянном кресле-качалке с высокой спинкой, она напевала старые колыбельные, которые Мэгги О’Коннер привезла с заросших утёсником окрестностей Баллипорина. В течение года маленький Мак рос: сначала ползал, потом начал вставать возле стульев на толстенькие, неуверенные ножки.

А желание Эбби иметь собственный дом выросло до огромных размеров. Весной она снова заговорила об этом с Виллом.

— Знаешь, Вилл… — начала она немного застенчиво и нерешительно. — Как бы мне хотелось, чтобы у нас был свой дом. Твои родные…

Она опустила глаза, чтобы Вилл не заметил уклончивости.

— Они хорошо ко мне относятся, но мне так хочется иметь свой маленький дом. Он вовсе не должен быть таким большим… или хорошим…

К удивлению Эбби, Вилл ответил со сдерживаемой яростью:

— Думаешь, мне самому нравится? Я каждый день думаю, что делать. Кто я здесь? Наёмный работник у собственного отца. Так я никогда ничего не добьюсь. А теперь у нас ребёнок… Хорошо, что именно ты заговорила об этом. Всё решено. Мы уезжаем в Небраску и начнём жить самостоятельно.

— В Небраску?

Для Эбби это прозвучало почти как «в Южную Африку».

— Да. Здесь слишком много поселенцев. И пока я остаюсь поблизости, мне всегда придётся работать на отца. Это неправильно, Эбби. И ещё одно: наш мальчик не будет связан по рукам и ногам. Он сможет заниматься тем, чем захочет. Мы едем в Небраску — ты, я и маленький Мак.

— О нет, Вилл! Только не туда. Куда угодно поблизости, но не в такую даль. Вилл… моя мама… братья и сёстры… твои родные… все они здесь…

— Ты сможешь приезжать к ним, Эбби. Обещаю — когда захочешь. Там замечательные возможности. Это страна для бедного человека. Землю железной дороги можно купить почти за бесценок… можно арендовать школьные земли возле реки… или уйти ещё дальше на запад и получить участок по гомстеду.

— Там опасно, Вилл. Там индейцы.

— Индейцы есть и здесь. Вон целый лагерь возле озера Фишера.

— Но эти мирные… а там… Ох, Вилл…

— Четырнадцать лет прошло с тех пор, как правительство заключило с тамошними индейцами договор. Четырнадцать лет назад они отказались от прав на земли вдоль Миссури. Думаю, за столько лет поселения там уже всё вполне устроилось.

Вилл говорил твёрдо, упрямо, словно решение уже принято. Эбби испугалась того, куда идёт разговор, но намеренно старалась говорить спокойно.

— А ребёнок, Вилл? Мы должны думать о нём. Там не будет хороших школ… врачей…

— О нём-то я и думаю. Там, в новой стране, его ждёт большое будущее. Он станет фермером. Все Дилы всегда были людьми земли.

Отцы всегда склонны думать, будто сын принадлежит только им. Поэтому неудивительно, что Вилл Дил забыл одну вещь. Малыш был не только Дилом. Он был ещё и Маккензи.

Его мать держала голову так же, как Изабель Андерс-Маккензи на портрете в широкой золотой раме. В её волосах были те же золотисто-коричневые оттенки, что у прекрасной дамы. И её длинные тонкие пальцы так же изящно сужались к кончикам.

— Но, Вилл…

Никогда прежде Эбби не ощущала так сильно того странного чувства, будто её подхватывает и несёт ветер, который невозможно остановить. Время. Время, которое нельзя удержать.

— Вилл… а мой голос? Миссис Уитмен… Все считают, что я должна что-нибудь с ним сделать. И моя живопись, Вилл… Если мы уедем туда…

— Мы найдём тебе хороших учителей и там. Нет, Эбби, я давно всё обдумываю. Это мой шанс. Летом мы уезжаем. Я начну всё готовить. Армейских денег хватит на фургон, волов и землю. Скоро окончательно решу, покупать ли участок ближе к реке или уходить дальше и брать гомстед.

Итак, Вилл сказал, что едет на Запад. Эпоха женской свободы ещё не наступила. Муж Эбби Дил решил ехать в Небраску. Значит, Эбби должна была ехать вместе с ним.

В те времена всё было именно так просто. Начались приготовления. Эбби всё ещё возражала: Небраска слишком далеко, слишком дика.

— Она уже с марта прошлого года штат, — приводил Вилл очередной довод. — Для новой столицы даже выбрали место. Назвали её Линкольном. Странно подумать: старый приятель отца стал президентом, а теперь его именем ещё и город назвали.

Но Эбби думала не о недавно погибшем президенте.

— Да, только говорят, что место для этой столицы выбрали прямо в прерии и там всего две или три бревенчатые хижины.

Она относилась к юному штату далеко не с таким оптимизмом, как Вилл. А тот разыскивал любые хорошие новости, чтобы её приободрить. Однажды принёс газету из Омахи.

— И это ты называешь дикой страной? Посмотри, в Омахе всё уже почти как в настоящем городе. А мы будем не так уж далеко. Здесь написано: пятнадцать тысяч жителей. Настоящий город! Одиннадцать церквей, пять школ и пять банков. Вот ещё: «Операции с золотым песком, слитками, монетами и обменом». А у «Юнион Пасифик» почтовый маршрут идёт через всю страну до Ларами — два рейса ежедневно.