Берта Рокавилли – Психоанализ по-русски (страница 12)
В старой матрешке Машка по-прежнему копила деньги. Теперь это были не монетки с профилем Ленина, а зленая котлета с портретом заморского лысого мужика, но суть неизменна – это было приданое. Прождав еще несколько месяцев подарка в виде путевки на море (были ведь еще День всех влюбленных, 23 февраля и 8 марта, и знакомые рассказывали чудеса про Тунис – там в это время магнолии цветут), она поняла, что не дождется, а потому надо было брать инициативу в свои руки. И хотя лейтмотивом несколько дней подряд в голове звучала мерзкая песенка:
но очень уж хотелось выяснить все вопросы совместимости раз и навсегда.
Будучи свободной художницей, она знала о подмосковном Доме творчества и решила сделать сюрприз милому на майские праздники – 10 дней на природе. Он, конечно, говорил, как ему неловко, и что надо было дождаться, когда у него «деньга попрёт», но Машка дальше ждать не хотела.
В советскую эпоху здешний контингент уходил в ближайший лесок с мольбертами или целыми днями стучал на пишущей машинке, заполняя пепельницу и зарабатывая геморрой. Теперь сюда пускали всех, но основные атрибуты Дома творчества остались неизменными – в каждом номере у окна стоял обшарпанный письменный стол со следами ножек «Эрики» или «Ремингтона» по центру. Машка очень этому порадовалась, так как тушь и краски все-таки с собой взяла: вдруг с погодой не повезет. Правда, на случай плохой погоды тут всё было предусмотрено – кино, вино и домино, скучать бы все равно не пришлось, но Машка любила свою работу. Творчество – божественная энергия, поэтому творец от своей деятельности устает гораздо меньше, чем обычный человек от обычного подневольного труда. А то и вовсе не устает на зависть бездарям.
Кроме всего прочего, местный пейзаж украшал шахматный клуб, пинг-понг и бадминтон, конно-спортивная база неподалеку и нехилая библиотека. Поскольку с матерью она играла в бадминтон, а с дедом – в шахматы, санаторий показался ей родной стихией. Она любила Первое мая с его демонстрациями и бумажными цветами, с множеством флагов и вылазками на природу, но поскольку с некоторых пор всё это кануло в лету, оставаться в городе не было смысла, и санаторий оказался как раз тем островком, позволяющим поностальгировать по прошлому.
В столовой к потолку были прикреплены блестящие гирлянды (видимо, их решили не убирать после Нового года, так как скоро снова вешать), да и весь остальной дизайн не сильно отличался от того, что было здесь до победы мирового империализма. Разве что писателей не было видно – после того, как сюда стали пускать простых смертных, инженеры человеческих душ попрятались, не захотели быть ближе к народу, во всяком случае, узнаваемых лиц за столиками не было.
Первые три дня пролетели насыщенно и нескучно. Помимо того, прекрасная кухня, свойственная всем советским санаториям, сохранилась в этом оазисе неизменной, несмотря на либеральные реформы, два путча и дефолт. Машка наслаждалась тефтельками в томатном соусе. Со свойственным ей терпением она старалась не замечать не только неудачную маму с неудачной дочкой (дуэт был мало того что некрасив, но еще и грубоват, глуповат и уныл), что соседствовали за столом, но и скучающую физиономию Юрика, который посматривал по сторонам, словно воробьиный сычик в вольере Московского зоопарка, и ждал какого-то бурного веселья с ночными дискотеками и кинозвездами (Дом творчества он понял именно в таком ключе). Однако на четвертый день Машкино блаженство было нарушено некомильфотным возгласом:
– Вау! Машка! Как я рада тебя видеть! Как же я соскучилась! Боря, познакомься, это мое прошлое!
Это неверно, что природа отдыхает на детях. Иной раз она дремлет в течение нескольких поколений. Пузатый Боря безропотно стоял позади двух малышей, держа под мышкой надувного гуся, а под другой – надувного же дракона (что выглядело довольно странно в мае в средней полосе), и внимательно рассматривал то, что являло собой прошлое его жены и матери его детей. Машке хотелось провалиться сквозь землю. Да и как прикажете понимать это «мое прошлое»? Типа, на дело вместе ходили, сидели вместе? Ну, если напрячь воображение, то можно, конечно, и так интерпретировать. Эта крикливая баба была когда-то Машкиной подругой, они вместе учились живописи, рисунку, истории искусств и прочим премудростям, позволяющим одаренным людям не работать в офисе, однако Ольга вышла замуж, едва дотянув до выпускного, и живопись забросила – общих тем у них не стало.
– Почему ты не пришла на встречу выпускников? Мы же договаривались!
На самом деле ни о чем таком они не договаривались. Они не виделись ровно десять лет, пока какому-то идиоту не пришла в голову дурная идея собраться и нажраться разведенным спиртом в классе, украшенном воздушными шариками. Машку такая форма досуга совсем не привлекала, и тогда активисты делегировали Ольгу как самую настойчивую, чтобы та ее уговорила. Ольга с наскоку стала рассказывать о своих детях. Машка вежливо (а может и не очень) попыталась намекнуть, что чужие дети – это не слишком интересно, и после этого подруга еще 15 минут продолжала говорить на ту же тему. Мария в уме прикинула, что же будет при личной встрече, если даже по телефону Ольга уже так бесит, и постаралась избежать встречи выпускников. Судя по тому, что после никаких звонков не было, ее отсутствия даже не заметили. Наверное, трещали весь вечер каждый о своем, не слушая ответов собеседника, да хвастались достижениями вроде шестисотых «мерседесов». Машка была рада, что этот смерч прошел мимо. Помимо всего прочего, ее больно кольнули давние высказывания Ольги о приезжих: та считала, что понаехавшие устраиваются лучше коренных москвичей, «всякая гнида норовит пнуть москвича» и тому подобное. Теперь же Ольга хотела, чтобы «лучшая подруга», о которой она и не вспоминала с момента окончания школы, та самая «понаехавшая», восхитилась ее детьми.
– Боря! Возьми Тёму на руки, он меня за жопу хватает! – одноклассница выдала всё это, не снижая тона, несмотря на то, что люди рядом вкушали свой долгожданный обед и недовольно косились.
Долгие годы Машка считала терпение добродетелью. Да и странно было бы, если бы она так не считала – ведь этому учили и детсадовские сказки, и рассказы о героях-пионерах, и религия. Но у всякого терпения есть своя ватерлиния. С возрастом она осознала, сколько могла бы сэкономить времени и душевных сил, если б не была так терпелива. От неприятного Ольгиного голоса Машкин мозг постепенно начинал закипать.
– Вы где после обеда будете? – спросила она и, выслушав подробный ответ о бассейне, пообещала прийти туда вместе с Юриком. Это был единственный способ остановить грохочущий сель. Когда шумное семейство удалилось за свой стол, она объяснила недовольному Юрику, что, конечно, им совсем не обязательно туда идти. Скорее даже наоборот.
По всей округе цвела черемуха, воздух пьянил, в пруду плескались сытые выдры, и Машка предложила расстелить одеялко на лужайке среди одуванчиков и просто полежать, книжки почитать. Юрик согласился, взял в библиотеке детектив, и прекрасный день на солнышке начался. Однако боковым зрением Машка замечала, как жених то посматривает на часы, словно ждет ужина, то на небо, словно ждет дождя, то меняет позу, словно у него болят все косточки от такого утомительного занятия, как чтение. И на свою голову она процитировала царя Соломона:
– «Слишком много читать – утомительно для тела», правда? – интонация у нее была ироничная, она не пыталась его поддеть, и раздраженный обиженный тон ответной реплики Юрика показался Машке не совсем адекватным.
– Культура – это не количество прочитанных книг, а количество понятых, – снисходительно и с неуместным пафосом изрек он, намекая на действительно огромное количество книг, поглощаемых Машкой.
– У тебя есть причины сомневаться в моей понятливости?! – в ней снова закипало тихое бешенство.
– Ну, не заводись, лапуль! – попросил он гнусным детским голоском, и ей стало противно дальше спорить, хотя сама ситуация показалась тревожным звоночком.
«Мы ведь здесь не отдыхаем, – думала она. – Мы тестируем совместную жизнь. Почему только я придумываю, чем мы займемся, а он валяется, как пустой пакет, и ждет, куда его понесет ветер? Ладно, ему не нравятся малайские балалайки, но, оказывается, и книги не нравятся, и шахматы, и пинг-понг с бадминтоном. Как жить-то?»
Их знакомство произошло, когда Машка училась на декоративно-прикладном, на последнем курсе, перед самым дипломом. Профессорша повела их группу в музей смотреть золотое и бисерное шитье, чтобы «эти бестолочи хоть чему-то научились». Сама она являла собой постоянно сменяющуюся экспозицию собственного творчества. Ее наряды были сплошь в ярких росписях и вышивках, в волосах какие-то немыслимые рукодельные украшения и такие же аксессуары. В итоге она прожила бесцветную жизнь в тени собственного платья, а в ее роскошно вышитой сумке Машка не раз замечала початую бутылку. И вот эта дама повела группу хохочущих девчонок в музей. Туда же повел своих зарубежных гостей и молодой московский бизнесмен. Чересчур нарядную училку он принял за экскурсовода-аниматора и сел на хвост группе. Рассказывала она интересно, а если он что-то не понимал, то переспрашивал у стоявшей рядом девушки – Машки.