Берта Рокавилли – Психоанализ по-русски (страница 13)

После экскурсии молодой человек с безупречно повязанным галстуком сунул ей свою визитку и предложил в ближайшее время сходить в какой-нибудь еще музей. А поскольку накануне у Машки был самый смешной секс в жизни, и она снова пребывала в поиске единственной и настоящей любви, то охотно согласилась.

Они пошли в Дарвиновский музей, где шумно восхищались терпением таксидермиста, обработавшего стадо мышей, и от всей души потешались над названиями некоторых животных: бледнощекая поганка, толстый лори… Смех – это и есть тот волшебный гребешок из сказки Гофмана о крошке Цахесе. Любую ерунду он превращает в нечто позитивное, приятное, даже желанное. Так было и у Машки с Юриком. Им было весело, и потому казалось, что они могут быть счастливы вместе. Кто же мог знать, что скука настигнет так скоро и станет совсем не смешно?

Вечером, перед самым ужином уловив запах шашлыков, Юрик потянулся в сторону кафешки. Машка его одернула:

– У нас оплачены завтраки, обеды и ужины. Ты предлагаешь всё это похерить и платить за шашлыки?

– По-твоему, это слишком дорого?

– Если это так дёшево, почему же не ты меня в отпуск возишь, а наоборот?! – огрела, словно крапивой, Машка. На самом деле она увидела там Ольгу с мужем и выводком, но объяснять это Юрику не хотелось. Вообще, объяснять что-либо – не важно что. Разве мужчина не должен сам всё понимать? Разве не должно быть между людьми, которые считают себя парой, взаимопонимание без слов? Откуда-то из глубин пёрло раздражение. Бесило даже то, что он свой жалкий детектив – и тот не осилил.

– Что ты капризничаешь, как маленькая?! Никуда больше с тобой не поеду!

«Где-то я это уже слышала…»

Наутро – это был пятый день отдыха, и Мария примеряла новое, еще ни разу не надеванное платье – у Юрика завибрировал пейджер и глаза его ожили, загорелись, вчерашнюю скуку как рукой сняло:

– Мне нужно на три дня съездить в Москву. Ты же не будешь скучать, правда? Ты и краски с собой взяла, словно предвидела… Так удачно случилось, что и твоя подруга здесь отдыхает, пообщаетесь…

– Это не подруга! – взвизгнула Машка, и злость, копившаяся не только в эти дни, но и весь последний год, хлынула широким потоком. Она припомнила вечера с пиццей и видеокассетами, День рожденья в холодном костеле, мучительное оформление невостребованного загранпаспорта, пассивность и безынициативность, более свойственную тому, что плавает в проруби, а не молодому перспективному бизнесмену, и даже поездку на оптовый рынок вспомнила. Она прекратила говорить только тогда, когда дыхания стало не хватать от усталости.

– Маша! – взмолился Юрик. – Я через три дня вернусь, и у нас останется еще целых три дня! Этого вот так хватит, – и он широким жестом провел по горлу.

– Хватит для чего?! – уточнила Машка. Лучше бы промолчал! От возмущения она даже не знала, что ее больше бесит – его желание уехать или этот жест, в котором выразилось и его отношение к этому месту, и к ее интересам, и к ней самой.

Они выясняли отношения полдня, но после обеда помирились. Дела оказалось возможно решить по телефону, и снова потянулись солнечные неспешные дни с пинг-понгом, библиотечными книжками и запахом черемухи. Лишь к концу отпуска Мария вспомнила, что ни разу за две недели они не занимались любовью. Более того, у них даже ни малейшего поползновения в этой области не было. Не хотелось, не вспоминалось. Секс – это мостик между людьми. Но если тебе нечего мне сказать, не с чем ко мне идти, то незачем и вступать на этот мостик.

Мария переживала очередное разочарование, и это событие повлекло за собой создание серии «минорных» платков, в которых преобладали все оттенки серого. Если напрячь воображение, то в очертаниях можно было увидеть полынь, пыльную дорогу, клубы тумана, пасмурное небо – вот те образы, в которые сложилась поездка, предполагавшаяся как романтичная. Так вид вдалеке может казаться красивым, манящим – форма какой-нибудь скалы, или зленая лужайка, или игра света. Но, дойдя до этого места, мы не обнаруживаем там ни той формы, ни той сочной зелени, ни очарования. Это просто камни. На лужайке мусор. Цвета вблизи совсем другие, и тому подобные несоответствия. Вот так и наши цели манят нас обманчивой привлекательностью, игрой света. Достигнув желаемого, мы с горечью осознаем, что всё это – серость, а хотели совсем не этого.

«Фламенко – это больно», – говорят знатоки. Можно сказать, что это определение применимо к любому настоящему искусству, даже шире – к любому настоящему делу, в которое вкладываешь душу. У Солона есть: «Прекрасное – трудно».

Выражение «свободный художник» имеет двойной смысл. Один состоит в том, что человек творческий не спешит на проходную, заслышав заводской гудок. Второй же смысл в том, что, кладя мазок за мазком, он воспаряет мыслью туда, куда душа пожелает. Думают о технике только ученики – мастерство в том, чтобы рука водила кистью сама, без мыслительных усилий, а голова оставалась свободной для гениальных озарений. Айвазовский во время работы обдумывал благоустройство родной Феодосии. Левитан грезил о сестре Антон Палыча. Даже Никас Сафронов, наверное, думает не о том, как лучше воплотить пожелания заказчика, а о том, как лучше потратить гонорар. «Творчество – это возмездие, – говорит Фазиль Искандер, наиболее честный писатель советской эпохи. – Мы забрасываем в прошлое крепкую леску с крючком, чтобы вытянуть врага, но, увы, наживкой служит наше собственное сердце. На другую он не клюет». В детстве, рисуя, Машка придумывала какие-то фантастические истории либо прислушивалась к разговорам взрослых. Став старше, стала развлекать себя доморощенной философией и популярной психологией – в том числе и самокопанием, и вытягиванием из глубин «врага». Мысли о ситуации, сложившейся у них с Юриком, получили свое логическое завершение по возвращении в Москву.

«А может быть, и лучше было бы, если б он тогда уехал? – думала Машка, смешивая новые оттенки серого. – Может быть, надо было проститься с ним насовсем, когда он выразил желание уехать на три дня, – что три дня, зачем мелочиться? Я бы осталась одна еще на неделю, порисовала бы, может быть, познакомилась бы с нормальным человеком? Ладно уж, раз помирились, пусть пока остается, но до первой ссоры…»

Машка стала реже видеться с Юриком, перестала кормить его вкусными обедами, да и голова у нее болела целый месяц. Видимо, он что-то осознал и как-то раз приехал на грузовом такси: купил Марии холодильник модной марки – в качестве компенсации за отпуск. Машка подарок приняла благосклонно, но не растрогалась. Опять же из-за воспоминаний.

Перед самым ее переездом в Москву блудный отец подарил ей набор ленинградских красок в тюбиках – настоящую художественную акварель, такую, что не только Машка ахнула, но и препод по живописи. Тогда она не связала это событие с давним походом в луна-парк, и лишь много лет спустя ее осенило: оказывается, папашку мучила совесть за тот «праздник». Мария ничего об отце не знала. То есть совсем ничего: какие книги он любил, за какую команду болел, даже его любимого блюда припомнить не могла. Но, оказывается, его мучила совесть, как и всех нормальных людей. Это немного утешало. Однако доверие, раз утраченное, нельзя вернуть никакими подарками. Мать тогда нашла себе более достойного спутника и, пакуя вещи, спросила Машку, не будет ли она скучать по папе.

– Нет.

Так же получилось и с женихом. Покупка холодильника – это, конечно, очень похвально, почти подвиг, но сделать бывшее небывшим никакое чудо не поможет. Если в Юрике есть хоть малейшая черта Машкиного отца (а она, безусловно, есть!), то и похожих поступков следует ожидать в скором времени. Ненависть – бесконечный возобновляемый источник энергии. И она подключилась к этому источнику.

Мария завела кота, потом еще одного, а потом еще парочку. Коты были ласковые, веселые, игривые, будили по утрам, сочувствовали во время болезни и очень любили этническую музыку – то есть обладали всеми теми качествами, которых не оказалось в избраннике, а потому Машка скоро утешилась. В дальнейшей ее жизни случались романы, но она уже никогда не рассматривала своих кавалеров с точки зрения совместной жизни и в отпуск с ними не ездила, вежливо отбояриваясь тем, что, во-первых, не хочет оставлять своих котов на кого-то чужого – они, мол, обидятся, а во-вторых, плавать не умеет – был шанс научиться, да она его профукала. Подружкам же говорила, что художник просто обязан быть один – именно так и никак иначе проявляется свобода творчества.

Мы живем в век одиночества. С каждым годом людей, замкнувшихся в себе, отказавшихся от семейных радостей и роскоши дружеского общения, становится все больше. Они не сами по себе такими стали. Их сокрушила разница между провозглашаемыми ценностями общества и реальной картиной, где правит бал беспринципность. Когда одинокий человек говорит: «Это мой выбор», знайте, что это неправда. Как говорится, если человек улыбается, это еще не значит, что он счастлив – это значит, что он сильный.

Бабушка, всю жизнь проходившая под угрозой уголовной ответственности за сектантство, каждый день читала вслух по двенадцать глав из Библии, и Машка, рисуя, мастеря ватно-марлевую повязку или какое другое приспособление, заданное в школе, неизбежно слушала. Ей очень нравились истории об Иосифе и его братьях, о мудром Данииле, о противостоянии Давида и Саула, об Авессаломе и Соломоне. Никакие сказки не могут сравниться с Библией, когда читаешь ее впервые, даже если не все слова понимаешь. Будил воображение Всемирный потоп и создание Ковчега: