Берта Рокавилли – Психоанализ по-русски (страница 10)

– Давай, краски тебе купим, – сказал папа и нацелился на набор сухих красок за 14 копеек. Маша всерьез занималась в изостудии и прекрасно знала, чем отличается акварель от всякой туфты, а потому искренне возмутилась:

– Не надо мне на деньги из моей копилки всякое говно покупать!

– Тише! Люди смотрят! Что ты раскапризничалась, как маленькая?! Должен же я тебе что-то подарить! Не буду больше тебя никуда водить…

«Да уж лучше не надо, в самом деле, – думала Машка, – чем так позориться».

Однако сухие краски были куплены. Несколько лет спустя, после выпускного, Маша избавлялась от всякого школьного хлама, и нетронутые сухие краски громыхали в мусорном контейнере, словно рассыпанные бусы.

Октябрь выдался теплым. Несмотря на ясное звездное небо, морозов еще не было, и в воздухе пахло прелой листвой, грибами и еще чем-то, что бывает только в такую пору. Но Машка по дороге домой не замечала ни прекрасной звездной ночи, ни волшебных запахов, хотя обычно была чувствительна к красоте природы, как и полагается юному художнику. Она думала об очередной неудаче – как и с походом в бассейн, как с поездкой в пионерский лагерь. Корень зла шел с ней рядом и говорил о том, какой удачный у них выдался день. Сам себя нахваливал.

Машка молчала.

Конечно, он был очень молод, рано женился и практически сразу понял, что семья его тяготит. Шабашки были самым пристойным выходом из создавшегося положения. Однако, когда его сверстники ехали строить БАМ, он «шабашил» исключительно в тёпленьких сытых местечках, где есть тёпленькие сытые женщины – поварихи, доярки, птичницы, – не склонные умничать. Такие, для которых он – Ален Делон.

Хорошо, что кот оказался дома – Машка кинулась к нему (взаимная радость была искренней), благополучно избежав неловкости прощания, иначе она не знала бы, что сказать. Спасибо за прекрасный день? Давай еще как-нибудь повторим? Фу!

Маманька (это слово Машка позаимствовала у Нахалёнка – персонажа из фильма о гражданской войне; в том же фильме отца звали батянька, но перенять и это слово Машкина натура как-то глухо сопротивлялась) была уже дома. Злая. Надо сказать, что мать точно так же тяготилась родительскими обязанностями, домашними заботами, родительскими собраниями и прочими радостями, что сопряжены с воспитанием ребенка, но элементарная порядочность не позволяла ей свинтить «на шабашку».

Папа, решив, что лучший вид защиты – это нападение, начал первым:

– Почему у нее ни «здравствуйте», ни «до свиданья», ни «спасибо»?! Перед людьми стыдно!

– Безотцовщина, что с нее взять!

Папа сразу сдулся, но не подковырнуть не мог:

– В академики метишь? Отец говорит, учишься?

– Это не моя инициатива. Меня направили в Университет марксизма и ленинизма. Мне по должности положено.

При упоминании о должности лицо предполагаемого главы семьи исказила судорога – не то боли, не то досады, он махнул рукой и ушел к своим – его родители жили через улицу.

После его ухода дедушка ехидно спросил:

– Ну что, Машенька, сводила папку в луна-парк?

Машка молча показала сухие краски.

– Ладно, не грусти, я тебе завтра рогатку сделаю, – утешил дед.

– Ну что за ересь ты несешь?! – возмутилась бабушка. – Зачем девочке рогатка?

– А ты не вмешивайся в наши дела, иди вон, со своим целуйся! – он выразительно кивнул на Ссыкуна.

Мать, видя всё это безобразие, сквозь зубы сказала: «Бестолковка». Она вообще была в некотором роде самураем: любые проявления эмоциональности считала неприличной истерикой, с ней лучше было помалкивать. Хотя, если честно, у Машки было свое мнение на этот счет. «Если я не такая флегма, как это, наверное, было бы удобно для учителей и воспитателей, то разве это уже истерика? Истерички кричат без причины, а если ты молотком по пальцу попал, то при чем же тут истерика? Это вполне закономерная и правильная реакция. Хромать, например, можно по разным причинам. У одного мозоль, а у другого ноги не хватает. А для нее это всё одно – хромой».

Поэтому все свои переживания Машка приберегла на завтра и рассказала их бабушке, когда мать на работу ушла, а дед отправился мастерить рогатку. Бабушка могла выразить свое сочувствие только одним способом – шептала молитвы и качала головой. После, годы спустя, Маша и сама с удивлением вспоминала, что за весь тот день даже не улыбнулась ни разу – повода не нашлось.

Большинство мужчин считают женщину неким устройством, сулящим удовольствие и комфорт в повседневной жизни. Если всё делать правильно – ухаживать, подавать пальто и дарить подарки на 8 марта, – устройство будет твоим, и тогда можно расслабиться и быть самим собой. И с того момента, как мужчина позволяет себе быть самим собой, он превращается в двуногое животное с пониженным, как сейчас модно говорить, чувством социальной ответственности.

К 25 годам, состоявшись в профессии и обзаведясь московским жильем, Маше пора было определяться с замужеством – об этом говорили даже те, кого никто не спрашивал. Кавалер у нее был, они встречались уже больше двух лет, но вопрос о свадьбе ни разу не ставился. Собственно, Машка и сама бы сделала предложение, если б кадр был подходящий, но Юрик – увы и ах! – подходящим не был. Конфетно-букетный период миновал довольно-таки быстро, и зародившаяся было легкая влюбленность рассеялась, как утренний туман. Они уже проводили вечера перед телевизором и не стесняясь зевали. Юрик был домашний, то есть максимально не похожий на блудного папу, что по идее должно было укрепить Машку в правильности выбора. Опять же, по мнению тех, кого не спрашивали, он высоко котировался, так как не пил, не курил и имел приличную работу, и когда Машка, терзаясь сомнениями, говорила, что ей нужно нечто большее, подруги старались ее высмеять: мол, сама-то королевна, ей принца на белом коне подавай.

Машке не нужен был ни принц, ни тем более его конь, но некоторый нравственный минимум, по ее мнению, для мужчины обязателен. У нее были другие парни, но недоброкачественная их природа заставляла разборчивую невесту ставить крест на отношениях. Юрик же, при всей своей положительности, за время их знакомства успел проявить такие качества, которые не характеризовали его как надежного человека. Например, он исчезал из поля зрения всякий раз, как Машке нужна была простая мужская помощь: дотащить что-то тяжелое, проконтролировать электрика или сантехника, мухлюющего, чтобы обеспечить себя работой на будущее, вставить стекло и тому подобное.

Каждый, кто любим, думает, что на то есть причина, что он в самом деле особенный. Но особенный – тот, кто любит, а не тот, кто любим. Примерно такой же иллюзии поддался и Машкин жених. Он подумал: вот, я повел себя как скот, однако она не только простила меня, но еще и угощает меня обедами и, наверное, мечтает выйти за меня замуж. Значит, я действительно хорош, если разбудил в ней такое глубокое чувство. К счастью или к несчастью, он не знал, что творится в ее голове.

Юрик был удобен. Его не стыдно было предъявить друзьям. Он культурно изъяснялся, вместо «трындец» говорил «коллапс», умел пользоваться столовыми приборами и не буянил, если вдруг случалось выпить. Помимо прочего он владел непрестижным транспортным средством и мог оказывать услуги по извозу, чем, конечно, брезговал, предпочитая иногда сидеть с голой жопой. Однако подругу возил, куда ей было надо, и поскольку дачницей она не была, это случалось не слишком часто.

Когда Маша сказала, что ей надо на оптовый рынок за продуктами, отказать Юрик не мог – он же у нее ел и пил, было бы уж совсем подло исчезнуть и в этот раз. По закону Мерфи, их тут же оштрафовали за парковку в неположенном месте. Владелец транспортного средства оказался пустой, как клошар, и Машка молча уплатила штраф. Выгода от оптовки свелась к нулю. По пути домой Юрик сидел обиженный, вцепившись в руль, как в горло кровного врага, всем своим видом показывая, что его человеческое достоинство унизили по ее вине, и дал понять, что больше никаких оптовок не будет.

Случаи, подобные этому, заставляли Машку вспоминать детство и тот недолгий период, когда родители еще жили вместе на съемной квартире, где было так тесно, что Машкину зарешеченную кроватку двигали всякий раз, когда надо было открыть дверь. Матери не раз хотелось огреть благоверного с размаху чем-нибудь тяжелым, чтобы хрустнуло, но нельзя было при ребенке, и от злости, досады и бессилия она цедила сквозь зубы непонятное слово «олух» и складывала губы в куриную жопку. Теперь, во взрослой жизни, и Машу подозрительно часто посещало это чувство. Она позволяла себе пофантазировать на эту тему, представить всё это в красках. В ее любимом детективе была такая сцена: главный герой фигакнул своего соперника сковородкой, не насмерть, а так, для науки, и притер каплю крови на блестящем кухонном полу носочком. Очень изящно.

Машку никак не отпускали строки из Откровения: «Свой хлеб будем есть и в свои одежды одеваться, только бы называться нам твоим именем». Это имелись в виду апокалиптические времена, когда бабам захочется замуж любой ценой. Мысль эта напрягала – не больно-то хотелось! К тому же Машке не нравилась фамилия кавалера. Как всякий чуткий к слову индивид, она верила, что человек с «говорящей» фамилией ей соответствует – ну не может это быть на пустом месте.