Бернард Вербер – Завтрашний день кошки (страница 44)

Мы изрядно шумели, но были достаточно многочисленны и хорошо вооружены, чтобы кто-то решился нас атаковать.

Слева шарил яркий луч прожектора на Эйфелевой башне.

– Я думал в какой-то момент, что лучше всего нам обосноваться на верху металлической башни, – сказал Пифагор. – Но теперь нас слишком много, так что этот замысел неосуществим.

– Если бы крысы нас атаковали, мы не смогли бы спрыгнуть с такой высоты, – заметила я.

Размышляя, я пришла к выводу, что нынешняя жизнь самая лучшая: изменчивая, непредсказуемая.

Кошка, чей новый день был похож на вчерашний, давно умерла.

Нет больше той, которая знала утром, что будет делать вечером.

Нет той, что наслаждалась безопасностью и стабильностью.

Я сделала выбор и подвергла мою телесную оболочку риску. Так мое сознание совершенствуется. Неожиданности держат его в напряжении, неудачи обостряют ум, в результате я познаю саму себя, понимаю, чего хочу и чего могу добиться. Сознание стало продолжением моего тела, и я могу им управлять.

Пифагор прав: эту жизнь выбрала моя душа, она сама захотела испытаний, чтобы набраться опыта и стать совершеннее.

Моя трудная беспокойная жизнь прекрасна. Таков мой путь познания и обретения смысла существования.

Я никому не завидую, ни с кем не соревнуюсь.

У меня собственное уникальное неподражаемое бытие.

Я…

Проклятье! Я стала кошкой-философом. Это дурное влияние Пифагора. Сейчас лучше заняться повседневными делами, а не размышлять об экзистенциальных проблемах.

Я выглянула в окно.

Крысы высовывали морды, наблюдая за нами, но приближаться не решались. Пока что.

Действовать нужно быстро.

Наконец Пифагор дал сигнал:

– Впереди Лебединый остров!

Даже не остров, а клочок зелени посреди реки. Мы остановились у моста Бир-Хаким, с которого лестница вела прямо на островок. Молодежь по цепочке стала переправлять вниз ящики с провизией и оружие, передавая их из рук в руки.

Эсмеральда улеглась на скамейке. Анжело тут же пристроился рядом и стал сосать. Вот ненасытный, ему бы только питаться! Мне больше не казалось, что Эсмеральда украла у меня сына. Если ты кого-то родил, это вовсе не значит, что он твоя собственность. Беды, пережитые за последнее время, открыли мне истину: чувство собственности – источник постоянных конфликтов. Мы стремимся присвоить самца, дом, домоправительницу, еду, детей. Но никто никому не принадлежит. Живые существа – не предметы. И если Анжело хочет, чтобы у него было две мамы, пусть будет так. Меня это тоже устраивает: появилось время заняться собой, а не вырабатывать с утра до ночи молоко. Освобождение от чувства собственности – несомненное благо. И отрада для истерзанных сосков.

Я отправилась изучать Лебединый остров.

На восточной оконечности обнаружила скульптуру: мчащуюся всадницу с обнаженным мечом в руке.

– Это «Возрождающаяся Франция», – сообщил догнавший меня Пифагор.

– А что, на Лебедином острове уже бывали войны? – поинтересовалась я.

– Нет, это искусственный остров, его насыпали в 1820 году. Он слишком узкий, и никто никогда не стремился заполучить его. Длина у него девятьсот метров, а ширина – одиннадцать. На нем никто никогда не жил. Он служит поддержкой трем мостам, которые через него проходят.

Мы затрусили по аллее, что тянулась вдоль всего острова. В западной части красовалась еще одна статуя, более величественная.

– Уменьшенная копия статуи Свободы, которая стоит в Нью-Йорке, – сказал Пифагор. – Высота настоящей статуи сорок шесть метров, а у этой – всего одиннадцать.

– И что она символизирует?

– Гигантская женщина в правой руке держит факел свободы, который освещает мир, а в левой – скрижали Закона, по которому должно жить человеческое общество.

– Она богиня?

– Нет. Статуи необязательно изображают богинь. Это просто женщина, воплощение свободного человечества.

Стало быть, наш остров охраняли две прекрасные девы.

Вокруг суетилась молодежь, обустраивая лагерь. Натали нервничала. Она что-то торопливо набирала на смартфоне (по счастью, он был на солнечной батарее). Пифагор закрыл глаза, и я поняла, что он странствовал по Интернету.

– Она проверяет, какие материалы есть на стройках поблизости, – прошептал он мне.

– Что за материалы?

– Облицовочный камень, цемент, бетономешалки, лопаты, мастерки, а главное… взрывчатые вещества.

Домоправительница спрятала смартфон, подозвала нескольких мальчишек, поговорила с ними пару минут. Они что-то уточнили и отправились выполнять ее задание. Вполне возможно, принесут с соседних строек то, что она просила.

Жизнь налаживалась.

Только бы Патрисия и дальше передавала мои сообщения и указания. Я отыскала глазами шаманку: она сидела в уголке и жевала с озабоченным видом. Вообще-то она постоянно ела, мне казалось, что она успокаивала свое тело, наполняя его едой.

В это время подростки сооружали из ящиков оборонительные укрепления. Ветер по-прежнему бушевал, потемневшие волны ударялись о берег. Пифагор следил за набережной, боясь пропустить крысиную атаку. Я заметила, что он очень обеспокоен.

– Расскажи, чем закончилась история людей и кошек, – попросила я его.

– Извини, но сейчас мне не до того. Теперь твоя очередь рассказывать. Как тебе удалось наладить общение с Патрисией?

– Знаешь, мне всегда казалось, что живые существа, наделенные нервной системой, обладают душой. Что душа способна отделяться от физической оболочки. Интуитивно я всегда понимала, что сознание сродни воздуху, точнее, облаку, а еще точней, туманности восприятия, которая проникает сквозь любую материю и расширяется до бесконечности.

– Откуда к тебе пришло это понимание?

– Из мира сновидений. Во сне я увидела свое сознание, которое походило на облако пара и расширялось вовне. Однажды облако зависло надо мной, и я увидела себя сверху. Маленькую кошку, которая была мной, но я не была только ею. Мое сознание гораздо шире, чем телесная оболочка.

Пифагор пытливо посмотрел на меня:

– Твой рассказ поразил меня, потому что именно такова была суть одного из экспериментов Софи. Она мне сначала рассказала о нем, а потом показала. Опыт она проделала над совершенно особым животным, не над кошкой, а над червем. Плоским червем. У него есть голова, глаза, рот, мозг и нервная система. Софи брала несколько червей и помещала в лабиринт, где в одних уголках было поощрение (еда), а в других наказание (электрический разряд).

– Все как в жизни?

– Ну да. Она их оставила там. Надолго. А потом собрала и… отрезала головы. У плоских червей есть одна особенность: они способны к регенерации.

– И даже голову могут восстановить?

– Даже голову. Безголовые черви через какое-то время отращивали голову, и Софи вновь помещала их в лабиринт. И они все равно направлялись в отсеки, где находилась еда, и тщательно избегали отсеков, где их ударяло током.

Я не верила собственным ушам.

– Эксперимент подтвердил мою гипотезу: сознание не ограничено телесной оболочкой, – промурлыкала я.

Пифагор взглянул мне прямо в глаза:

– Когда я выхожу в Интернет, тоже чувствую себя отвлеченным сознанием, которое странствует в бесконечном нематериальном мире. Отчасти в этом причина моей привязанности к Интернету.

– Для тебя Интернет – возможность выйти из физического тела, а мне в этом помогают сны. Во сне нет границ между живыми существами, а уж тем более между душами, которые могут встретиться.

Пифагор не сводил с меня удивительных синих глаз, которые ярко светились на темной мордочке с коричневыми ушками. Думаю, прозрениями я изумила его не меньше, чем он меня уроками истории.

– И что ты видела во сне, где все души равны и способны общаться между собой?

– Я видела душу Натали, но она закрыла глаза. Боюсь, я никогда не смогу с ней общаться.

– Даже если бы ты сумела с ней заговорить, общения все равно не получилось бы, – согласился Пифагор. – Ты для нее всего лишь мягкая игрушка, которая умеет мурлыкать.

Пифагор был прав.

– А вдруг Натали выбрала меня, потому что почувствовала, кто я на самом деле? Она ведь назвала меня Бастет. Когда ты растолковал мне значение этого имени, у меня появилась надежда, что мы все-таки сможем общаться.

– Ты нашла хорошего медиума, шаманку-колдунью.