Бернард Вербер – Завтрашний день кошки (страница 26)
Я стала обдумывать услышанное.
Если я правильно поняла, тело умирает, а сознание остается и находит новое воплощение.
Стало быть, сознание… бессмертно!
Я бессмертна!
Поверить невозможно! «Бессмертна, бессмертна», – повторяла я тысячу раз, чтобы привыкнуть.
Чем больше Пифагор меня просвещал, тем больше я дивилась собственному невежеству. Как я могла презирать несчастного Феликса, если сама так ничтожна по сравнению с мудрым сиамским котом…
– Прежде чем вознестись, Софи сообщила мне нечто занятное, – продолжал Пифагор. – Призналась, что если ей предоставят выбор, то в следующей жизни она непременно станет кошкой. А вот мне бы, напротив, хотелось возродиться человеком…
– Человеком? Зачем? Они ведь предыдущая ступень эволюции.
– Меня восхищают их ловкие подвижные пальцы. Люди пишут книги, картины, музыку. Изобретают сложнейшие механизмы. А еще мне хотелось бы посмеяться. Узнать, что такое смех. Мы, коты, слишком важные и серьезные. А вот люди способны шутить над собой и другими, относиться легко к любым трудностям.
– Все вечно желают того, чего у них нет. Хотят стать кем-то совсем другим.
– А кем бы стала ты, Бастет, если бы тебе предложили выбрать новое воплощение?
– Кошкой! Кем же еще? Если достигла вершины эволюции, незачем спускаться вниз. Что за жизнь, если ты одержима зрительными образами и бессмысленными звуками, не используешь в полной мере возможности собственного сознания, не воспринимаешь окружающий мир во всей полноте? Да я бы с ума сошла в человеческом теле!
– Ты узнала о мире людей далеко не все. Он гораздо интереснее, чем тебе кажется.
– А по-моему, воевать, ходить на работу, балансировать с трудом на двух конечностях и тупо спать по ночам абсолютно неинтересно.
Его острые ушки дрогнули.
– Путь свободен. Теперь я покажу тебе наш подвал и открою секрет.
Он вновь повел меня к белоснежной лестнице. Вскочил на дверную ручку и повернул ее. Свет отключили повсюду, так что мы двигались в темноте, озаряемой лишь слабым лунным лучом, проникавшим в подвальное окошко.
Мои зрачки расширились до предела, чтобы я смогла рассмотреть все детали. В подвале Пифагора не было ни пыльной мебели, ни бутылок вина, ни связок газет, как у Натали. Здесь царили идеальная чистота и ослепительная белизна. Я различила странные металлические приспособления, электрические провода, какие-то механизмы, трубки, стеклянные сосуды.
Сразу вспомнила ветеринарную лечебницу, куда меня носила Натали, чтобы сделать прививки и принять лекарство от глистов.
Пифагор уселся на стол из нержавейки.
– Я родился в особом приюте для лабораторных котов. Их единственное предназначение – служить ученым в качестве материала для различных научных экспериментов. Меня отняли у родителей малым котенком, так что я не помню ни отца, ни матери. В юности я был гораздо невежественнее тебя. Я даже не знал, что за пределами белых комнат, освещенных неоновыми лампами, существует огромный мир.
Сиамский кот тяжело вздохнул. Казалось, он набирается храбрости, чтобы вернуться в свое тяжкое беспросветное прошлое.
– Меня не выпускали из узкой клетки, кормили по часам безвкусным сухим кормом, поили из специального прозрачного устройства. Не чесали, не гладили. Я вообще не общался ни с людьми, ни с другими котами. Жил без эмоций и чувств, без привязанностей. Ученые считали меня предметом, а не живым существом. Мне не дали имени, лишь цифровое обозначение: «ПК-683». То есть «подопытный кот № 683». В лаборатории была масса одинаковых сиамских котов, так что люди едва ли нас различали. Я слышал, как мои собратья мяукают, но никогда не видел их, не прикасался к ним. Дни напролет сидел один в тесной клетке и ждал.
Я представила себя на его месте и невольно вздрогнула от ужаса.
– Существование было сносным, поскольку мне было не с чем сравнивать. Мы страдаем, если сознаем, что несправедливые обстоятельства лишили нас лучшей жизни. А так спокойно привыкаем ко всему, даже к самому худшему. Для меня это было нормой, ведь я ничего не знал о реальной жизни, не понимал, что происходит, не чувствовал себя обделенным. Мир вне моей клетки просто не существовал.
– Какой ужас!
Пифагор умолк на мгновение, затем продолжил:
– Пребывать в неведении так удобно! Я никогда не видел мышей, птиц, ящериц, деревьев. Не ощущал дуновения ветра, влаги дождя, холодного снега. Не представлял, что есть солнце, луна, облака и звезды. Даже не подозревал, что день сменяет ночь. Меня заперли в светлой, теплой, гладкой, чистой, белоснежной лаборатории, абсолютно чуждой природе. А главное, я не принимал никаких решений и не мог ошибиться, поскольку выбор отсутствовал. Ты не используешь свободу воли, если твоей жизнью распоряжаются другие. Безответственность – особое благо. Ты безволен, бесправен и по-своему счастлив. Но потом за меня взялись, и все изменилось…
Пифагор перепрыгнул со стола на высокую полку.
Я тоже прыгнула, но у меня вдруг закружилась голова. Тут я заметила, что огонь подпалил мне усы. Вот почему после битвы с Тома я теряла равновесие и с трудом улавливала вибрации окружающего пространства…
– Сейчас я опишу первый опыт, поставленный надо мной людьми. Меня поместили в другую клетку, вдвое больше предыдущей. Здесь было просторней, и я обрадовался. Посередине торчал рычаг с небольшой красной лампочкой. Раздался звон, загорелся красный свет. Лампочка замигала, звон усилился. Я догадался, что от меня чего-то ждут. Подошел к рычагу и нажал на него обеими передними лапами. Тогда в клетку упало печенье. Я обнюхал его, лизнул. Ничего вкуснее я прежде не пробовал. Мне впервые дали корм со вкусом курицы.
Пифагор выдержал эффектную паузу.
– Я ждал, и вот опять зажглась красная лампочка, послышался звон. Снова нажал на рычаг и получил печенье. Так повторялось пять раз, и мне показалось, что я во всем разобрался. Ничего сложного. Но в какой-то момент, нажав на рычаг, я не добыл печенья… Нажал сильнее. Нажал быстрее. Не помогло. Я встревожился. Невыносимое непонятное отсутствие логики: свет, звон есть, а рычаг не действует! Меня это здорово раздражало. А потом внезапно…
– Что случилось потом? Что?
– Звон, вспышка света, нажал на рычаг, печенье свалилось. Я почувствовал невероятное облегчение. Решил, что случился сбой. Но такие сбои донимали меня все чаще. Попытался понять причину. Будто одержимый, упорно пробовал так и эдак. Может быть, лучше надавить на рычаг с разбега? Двумя лапами сразу или поочередно? Резко или слегка? Мяукая или молча?
– Какой способ оказался правильным?
– Никакой. Это же научный эксперимент. Все задано и обусловлено изначально. «Условный рефлекс» академика Павлова: звон и свет вызывают слюноотделение, даже если печенья нет. Но людей тогда интересовало другое: смогу ли я выдержать непоследовательность и несправедливость…
– На твоем месте я бы на них разозлилась.
– Я был в ярости, уж поверь! Мне не давал покоя вопрос: как именно нажимать на рычаг, чтобы печенье падало всегда? Если не срабатывало, я метался по клетке, плакал, звал на помощь. Люди наблюдали за мной сквозь решетку. И я умолял их починить механизм. Мне даже есть не хотелось, лишь бы все пошло на лад, работало постоянно, нормально, без перебоев.
– Мне так тебя жалко!
– Эксперимент длился довольно долго. И бесил меня несказанно.
Взгляд синих глаз стал жестким, сиамский кот возмущенно фыркнул.
– Другие коты тоже участвовали в этом эксперименте. Все они сошли с ума. Мгновенно. Необратимо.
Пифагор тяжело вздохнул. Никаких иллюзий насчет ученых у него не осталось.
– Позднее мне сказали, что я единственный уцелел и не сломался. Разум и нервная система оказались здоровыми и устойчивыми.
Он разгладил усы.
– Группу ученых возглавляла седая женщина с короткой стрижкой. Она ходила в белом халате и пахла увядшей розой.
– Софи?
– Да. После удачного окончания эксперимента она выбрала меня для других опытов. Ко мне подключили датчики и следили, как функционирует мозг во сне. Фотографировали и все такое прочее. Ты знала, что мы спим дольше, чем все представители царства животных?
– Ты уже говорил мне об этом. Утверждал, что коты проводят во сне полжизни, а люди – только треть.
Я будто бы упрекнула его в том, что он повторяется, но Пифагор ничуть не обиделся.
– Мне кажется, что длительный сон открывает нам свободный доступ к невидимым мирам и помогает общаться с мертвыми.
Я почесала себе лоб. Хорошо бы он рассказал мне наконец о Третьем Глазе.
– Завершив серию опытов, Софи убедилась в том, что я самый выносливый и наиболее сообразительный. Тогда она меня прооперировала, вживила мне Третий Глаз.
Пифагор вновь открыл лиловый пластмассовый клапан, и я увидела прямоугольное узкое отверстие, окантованное металлом.
– Такой вот «интерфейс прямой передачи информации». USB-порт подключен к моему мозгу сложной системой тончайших проводков. Софи назвала его «ГЛАЗ». Это аббревиатура: «Глобальный Локатор, Адаптер Знаний». Таким образом она смогла транслировать мне сначала непривычные ощущения, затем музыку, потом изображения.
– Это устройство проникает в твое сознание?
– Поначалу оно не работало. Меня тошнило, рвало. Одолевали мигрени. Тогда Софи изменила характер передачи. Совместила звуковой и световой сигналы. Так мой мозг их лучше усваивал. Она обучила меня человеческому языку. И наконец я получил доступ к информации, накопленной людьми.