Бернард Вербер – Смех Циклопа (страница 131)

Она снова хватает и теребит дрожащими пальцами клоунский нос.

– Я подала апелляцию, но вышло еще хуже. Публика пришла послушать обвиняемого, уже прозванного Циклопом. Дариус не обманул их ожиданий. Второй процесс вылился в яркое представление. Он опять заладил про «шутку, которая убивает» и про Циклопа. Этого ему показалось мало, и он рассказал о нашей с ним совместной учебе, даже о наших отношениях.

Вот что значит не бояться правды о своей личной жизни!

– Он сказал, что понимает меня и что на моем месте поступил бы точно так же: нашел бы любого виноватого, чтобы выместить на нем свою злость. И продолжил: «Если это тебе поможет, Кати, то я готов сказать: да, я виновен, да, твой отец погиб по моей вине».

Трюк «корова Эриксона»: когда слушателей тянут в одну сторону, они инстинктивно шарахаются в противоположную.

– «…Я даже готов лечь под гильотину, сунуть голову в петлю, сесть на электрический стул – не знаю, что сейчас в моде». Это был триумф, его наградили смехом и аплодисментами. Он выставил меня завистливой девчонкой, вздумавшей подставить ножку артисту-сопернику, а себя – воплощением великодушия. Он даже послал мне воздушный поцелуй и громко сказал: «Я не сержусь, Кати, понадобится помощь – не стесняйся, звони. Я всегда готов помочь в память о твоем отце… и о том, что было у нас с тобой».

– Первое выступление перед публикой, – бормочет Исидор, тоже взволнованный.

– Моя жизнь кончилась. Я впала в депрессию. Не могла ни двигаться, ни говорить. Невзлюбила все, что хотя бы отдаленно походило на шутки, анекдоты, любой комизм. Как-то раз столкнулась с группой «Красный нос, белый халат», ребята увидели, в какой я прострации, и решили меня развлечь, рассмешить. Я излупила их всем, что попалось под руку.

Красный пластмассовый нос приходит в ее пальцах в полную негодность, и она со злостью швыряет его в мусорную корзину.

– Потом я познакомилась с клиническим психологом, и он поставил мне диагноз.

– Агеластия? – спрашивает Исидор.

– Она самая. Откуда вы знаете?

– Узнали в GLH. Это слово изобрел Рабле, – торопится с ответом хорошая ученица Лукреция Немрод.

– Эта болезнь может принимать разные формы. Иногда она развивается после травм. У меня развилась самая острая форма: никакого смеха, тотальная аллергия на юмор. Любая шутка вызывала у меня сыпь, скетч по телевизору – приступ головокружения. Тот психиатр предупредил, что хроническая агеластия не лечится, однако он готов испытать на мне новую мягкую терапию на основе… чтения трагедий.

– Гениально! – вырывается у Исидора.

– Он стал рассказывать мне печальные истории, велел читать произведения с плохим концом: «Ромео и Джульетту» и «Макбета» Шекспира, «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу, «Цветы для Элджернона» Дэниела Киза. Я полюбила истории о невозможной любви, о героях, умирающих или кончающих с собой. Так я чувствовала, что не я одна – жертва несправедливости. Любой хеппи-энд, любой смешной рассказ были для меня табу.

Катрин Скалезе встает и смотрит на фотографии Зигмунда Фрейда, Альфреда Адлера, Анри Бергсона.

– Вы не представляете, что такое жизнь без смеха. Смех – реакция, помогающая переварить несчастье. Когда не смеешься, он накапливается в мозгу.

– Долго вы лежали в больнице после депрессии? – спрашивает Лукреция.

– Несколько месяцев, потом меня перевели. Три года я провела в специальном санатории. Мой психиатр заставлял меня мириться с моим отчаянием, он научил меня медицине. Он считал, что я должна сама себя излечить, а для этого понять свой мозг.

– У вас были с ним отношения? – спрашивает Исидор.

Опять он меня подрезал! Мне надо было соображать быстрее. Понятно же, что у нее был на этого человека перенос.

Катрин Скалезе садится в ближнее к ним кресло.

– Он меня спас. Выйдя из больницы, я стала изучать медицину. Когда пришло время дипломной работы, психиатр предложил тему: механизм смеха. Он считал, что это пойдет мне на пользу.

Новое подтверждение моей теории о том, что врачи выбирают специальностью свою личную проблему. Психиатры – безумцы. У дерматологов прыщи. Специалисты по смеху – агеласты.

– Я написала исчерпывающую работу по механизму смеха. Там его история, неврологическое, психологическое, электрическое, химическое действие. Никто никогда не писал с такой полнотой на эту кажущуюся нехитрой тему: шестьсот тридцать страниц! На меня набрел журналист, и я прославилась, даже ненадолго вошла в моду.

– Может, это был кто-то из «Геттёр Модерн»? – пытает счастья Лукреция.

– Нет, из конкурирующего издания, кажется, «Л’Энстантане». Ко мне проявил интерес продюсер Стефан Крауз. Познакомившись с моими работами по физиологии юмора, он загорелся и предложил мне небольшое путешествие.

– В багажнике машины? С завязанными глазами? – спрашивает Исидор.

– Откуда вы знаете?

– Продолжайте. Вас привели в подземелье под недействующим маяком…

– Там я познакомилась с GLH, знаменитой Ложей, о которой мне рассказывал отец. У меня возникло ощущение продолжения моей истории с того места, где она прервалась: отец обещал мне GLH, и вот я здесь. В голове у меня как будто отодвинулся засов. В конце концов для меня открыли лабораторию, вложили в нее серьезные средства, предоставили мне доступ к недостающим сведениям о механизме юмора.

– Вы прошли посвящение?

Она подтверждает это, хотя не сразу.

– Да. Ценой убийства человека. Такова цена знания: расставание с невинностью. Моя дуэль ПЗПП вышла скоротечной. Против меня шутил маленький симпатичный толстячок. Бедняга не знал, что у него не было шансов: при моей болезни я была непобедима.

Она пожимает плечами.

– С моим статусом исследовательницы я имела почти исключительную привилегию по собственному желанию покидать маяк-призрак и возвращаться туда. Я была там, когда Дариус потребовал избрать его Великим магистром. Я была среди сиреневых плащей, он меня не узнал. Конечно, я проголосовала против него. Кажется, его соперник прошел с большинством в один-единственный голос.

– Они напали при вас? – спрашивает Исидор.

– Да. Я была среди спасшихся. Они укрылись в подземелье под церковью Сен-Мишель, а я предпочла ждать снаружи.

– Вы хотели убить Дариуса? – спрашивает Исидор.

– Я вооружилась палкой. Они рассыпались, у каждого было оружие и фонарь. Я дожидалась Дариуса. Мне показалось, что я его узнала, и я со всей силы огрела его по голове.

– Это был не он, а Павел, – говорит Лукреция.

– Увы. Но когда он падал, из его рюкзака что-то выпало.

– BQT?

– Не мешайте ей рассказывать! – не выдерживает Лукреция.

Беда с ним, вечно он перебивает, тычет в нос свою сообразительность и мешает мне говорить!

– У меня в голове все происходило очень быстро. Желание отомстить пересилило любопытство. Вспомнилась отцовская шутка: «Когда Бог хочет наказать нас за наши дела, он осуществляет наши желания». Я сказала себе: «Заберу BQT и отомщу Дариусу: вручу ему то, чем ему так хотелось обладать».

– Не надо было ее трогать, он бы сам ее забрал, – говорит Лукреция.

– Нет, я хотела отдать ее сама, глядя ему в глаза, со словами: «Вот то, чего тебе всегда хотелось». Я нагнулась, чтобы ее подобрать. Но рядом оказалась женщина во всем розовом…

– Мари-Анж, – подсказывает Лукреция.

– Смутно различая мой силуэт, она выстрелила. Все решилось за доли секунды: вместо того чтобы подобрать шкатулку, я бросилась наутек. Спрятавшись, я стала наблюдать за происходящим. Мари-Анж схватила шкатулку с BQT и позвала на помощь, сказав, что Павла оглушили.

– Прибежал Феликс…

– Она показала ему BQT и тело Павла. Они заспорили. Феликс решил не отдавать BQT Дариусу, а спрятать. Оба были сильно на взводе, так кричали, что я слышала каждое слово. Она сказала: «Если Дариус узнает, что ты оставил BQT себе, он тебя убьет». Феликс ответил: «Если я спрячу ее в сейфе у него в театре и он ее там найдет, то меня не в чем будет обвинить».

К таким мыслям приводит структура анекдотов. Сказать правду, чтобы тебе не поверили. Спрятать предмет среди вещей того, кто его ищет. Неплохо!

– То есть я знала, у кого BQT и где она спрятана, оставалось ее забрать и осуществить месть.

– Вы выдали себя за Кати Серебристую Ласку?

– Надо было как-то туда просочиться и осмотреться. Как ни странно, именно во время схваток ПЗПП там ослабевала система безопасности, «розовых костюмов» явно недоставало: всем хотелось посмотреть дуэль. Я записалась, чтобы сориентироваться в театре.

– Вышло так, что вы сами стали участницей. Вы не боялись умереть?

– У меня иммунитет – болезнь агеластия. Отцовская наука, учеба в GLH, познания в физиологии смеха – все это были мои неотразимые козыри. Я чувствовала себя воительницей в доспехах и с длинной шпагой среди пещерных людей с палицами. Чего мне было бояться ПЗПП?

– Как-никак поединок не на жизнь, а на смерть… – замечает Лукреция.

– Мои противники, и яркие, и тусклые, были любителями. Всем им было страшно. А когда тебе страшно, ты уже наполовину проиграл. У меня была странная проблема: изображать смех, чтобы не вызывать подозрений.

– Как же вы накручивали свой гальванометр?

– Грустная мысль не менее эмоциональна, чем веселая. Я изображала смех, но вспоминала отца. Так я управляла появлявшимися на экране цифрами.

Исидор впечатлен ее уверенностью.