Бернадетт Пэрис – Дилемма (страница 23)
Меня замутило, когда я зашла в фейсбук Клео. Там были фотографии рынка в Стэнли и другие виды Гонконга, но ни на одном из снимков я не обнаружила Роба. Имелась парочка селфи Клео с подписью «Сегодня опять смотрю город одна» и грустным эмодзи. Просмотрев более ранние посты, я совершенно отчетливо поняла: с тех пор как Клео с Робом прилетели в Гонконг, Клео часто осматривала местные достопримечательности в одиночестве. Я пыталась закрыть глаза на эту правду, глядящую мне прямо в лицо, пыталась уверить себя, что Марни в жизни не сделала бы ничего столь безнравственного, столь травмирующего, – не завела бы интрижку с человеком, который еще до ее рождения был практически членом нашей семьи. Невероятно, немыслимо. Мало того что Роб на двадцать лет ее старше, он еще и муж Джесс, брат Нельсона и отец лучшей подруги Марни.
До сих пор помню ту волну тошноты, которая поднялась у меня внутри, ту панику, которая охватила меня, когда в верхней спальне заскрипели половицы. Значит, Джесс встала и направляется вниз, на кухню. Схватив сумку, я выбежала в коридор, выскочила в парадную дверь, успев подцепить по пути ключи от машины. И потом я поехала – не в офис, а куда-то за город. Там я остановила машину и дала волю слезам.
17:00–18:00
Адам
– МОЖЕТ, НУЖНО ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ? – спрашиваю я у Ливии. Мне отчаянно хочется убраться с террасы.
– Нет-нет, все нормально, – отвечает она, вскакивая на ноги при звуках машины: кейтеры приехали вовремя. – Лучше пойди сам приготовься. Мне в шесть понадобится ванная.
Когда я вхожу в дом, мой телефон издает писк – пришло сообщение. Я останавливаюсь у подножия лестницы, сердце бешено колотится в груди. Трясущимися руками достаю из кармана мобильник. Закрываю глаза, произношу безмолвную молитву. И уже потом смотрю. И вижу, что это послание от Иззи:
От страшного разочарования мне хочется швырнуть телефон об стену. Я больше так не могу. Не могу все время ждать, когда Марни выйдет на связь. Поднимаясь по лестнице, я открываю на телефоне новостное приложение Би-би-си и нахожу номер, по которому могут звонить родственники тех, кто летел тем рейсом. Если я объясню, что Марни пропустила этот самый рейс и сейчас находится где-то в аэропорту, они, возможно, сумеют передать ей сообщение через стойку авиакомпании
Главная новость часа – наводнение в Индонезии. За ней следует поножовщина в Лондоне с летальным исходом. Авиакатастрофа откатилась на третье место. Рядом с заголовком фото: мешанина обломков и языков пламени. Я тяжело опускаюсь на кровать и быстро прокручиваю все это, ища номер. В глаза мне тут же бросаются слова «Репортажи с места событий». Но если сюда – и вообще по всему миру – поступают видеоматериалы из Каирского аэропорта, почему же Марни до сих пор не сумела позвонить мне, написать мне? С ужасным предчувствием я запускаю один из роликов.
Молодой человек, бурно жестикулируя, что-то рассказывает, и закадровый голос переводит:
– Я стоял вон там, и мне слышно было самолет, он шумел больше, чем обычно, и я посмотрел вверх и увидел его, он летел очень низко. Я знал, что в этот момент он должен быть выше, я часто за ними наблюдаю, часто вижу их сразу после взлета. Но этот не поднимался выше, как должен был, он словно замер посреди неба. И потом он упал.
Кровь так громко стучит у меня в ушах, что я с трудом улавливаю смысл его слов. «Я знал, что в этот момент он должен быть выше, я часто за ними наблюдаю, часто вижу их сразу после взлета». Но самолет, который разбился, тот самый, на котором должна была лететь Марни… он же разбился через двадцать минут после взлета. Я помню свои подсчеты: самолет разбился в одиннадцать пятьдесят пять, через двадцать минут после намеченного времени вылета. Время вылета было одиннадцать тридцать пять. Почему же человек на видео говорит, что он упал сразу же после взлета?
Пальцы у меня трясутся, я с трудом удерживаю телефон. Возвращаюсь к новостному сообщению, изучаю текст, отчаянно пытаясь найти какую-то информацию, которая подтвердила бы – да, я прав, а все остальные ошибаются, самолет рухнул не сразу после взлета, а уже через двадцать минут после того, как поднялся в воздух. И вижу это, черным по белому: «Самолет рухнул через три минуты после вылета из Каирского международного аэропорта». Я цепенею. Единственный вариант, при котором он мог упасть сразу после взлета… это если он вылетел позже намеченного.
У меня перехватывает дыхание. Комната вращается вокруг меня. Я закрываю глаза, приказываю себе собраться. Нельзя впадать в панику. Все будет нормально, мне просто надо высчитать время, когда на самом деле поднялся в воздух этот самолет. Похоже, я не в состоянии проделать простую арифметическую операцию. Я заставляю себя сосредоточиться. Итак, самолет разбился через три минуты после начала полета. Я знаю, что он разбился в одиннадцать пятьдесят пять. Значит, надо просто вычесть три из одиннадцати пятидесяти пяти, чтобы получить реальное время вылета. Пятьдесят пять минус три. Получается пятьдесят две минуты. То есть самолет вылетел не в одиннадцать тридцать пять, а в одиннадцать пятьдесят две, с задержкой в семнадцать минут. А рейс, которым Марни летела из Гонконга? Он должен был прибыть в Каир в десять пятнадцать. Но авиаприложение, с которым я до этого сверялся, подтвердило, что ее рейс прибыл в одиннадцать двадцать пять. Если самолет Каир – Амстердам вылетел только в одиннадцать пятьдесят две, значит…
К горлу подступает рвота. Метнувшись в ванную, я встаю над раковиной, уцепившись за нее руками, и пытаюсь справиться с тошнотой. Я гляжу на свое лицо в зеркале, отчаянно ища, за что бы зацепиться, как не позволить захлестнувшей меня панике выйти из-под контроля. Что, если Марни успела на этот рейс? Но она не могла. Я бы знал. Я бы почувствовал, если бы с ней что-то случилось. Она – часть меня, и я бы это знал. Марни в безопасности. Наверняка. Так должно быть.
Такое ощущение, что из всех пор у меня сочится пот. Я почти задыхаюсь от жара. Сдираю с себя одежду. Пуговица на джинсах слишком тугая для моих пальцев. Но наконец я стою совсем голый. И весь трясусь. Открываю дверцу душа и шагаю, нет, почти падаю внутрь. Слепо нашариваю регулятор крана. Вода низвергается вниз, колотит меня по темени, наполняет рот, нос, глотку, пока инстинкт не вынуждает меня сделать вдох. Я в состоянии внутренне твердить лишь одно:
Заставляю себя вылезти из душевого отсека, заворачиваюсь в полотенце. Из сада доносится взрыв музыки, втаскивающий меня обратно в реальность. Нет, я больше не могу себя обманывать. Возможно, Марни вовсе не в безопасности. Возможно, она успела на этот страшный рейс. У нее было не десять минут, а целых двадцать семь.
Если только ей не пришлось переходить в другой терминал. Я не знаю, сколько вообще терминалов в Каирском аэропорту, один или больше. Но я могу выяснить. Сидя на изогнутом краю ванны, я берусь за телефон и набираю в строке поиска «сколько терминалов в каирском аэропорту». Тут же появляется ответ: «ТРИ». Я чуть не разражаюсь истерическим хохотом: они будто нарочно использовали прописные буквы, чтобы меня успокоить. Теперь остается лишь удостовериться, что рейс, которым Марни летела из Гонконга, прибыл в Каир на один терминал, а рейс Каир – Амстердам отбыл с другого.
– Ну пожалуйста, – бормочу я. – Пусть это будет другой терминал. Пожалуйста.
Вначале я нахожу первый рейс, из Гонконга. Он прибыл в терминал 3. Потом я ввожу номер рейса авиакомпании
Вот он. Терминал 2.
Я облегченно закрываю глаза. Даже если эти терминалы достаточно близко друг от друга и от одного до другого можно дойти пешком, у нее было бы всего двадцать семь минут на то, чтобы выйти из самолета, покинуть терминал 3, пройти в терминал 2. И ей еще пришлось бы искать нужный выход на посадку.
Мои пальцы снуют по экрану, ища более подробные сведения про Каирский международный аэропорт. Нахожу его официальный сайт. Там написано, что терминалы 2 и 3 соединены пешеходным мостиком. Ну хорошо, а сколько это заняло бы времени – спуститься с самолета, найти этот мостик, пройти его весь, до другого терминала, найти гейт – и ухитриться оказаться на месте за двадцать минут до отправления? Нет, Марни никак не успела бы.
Мне следовало бы успокоиться. Но никуда не деться от того факта, что, если бы она не успела на этот рейс, она нашла бы возможность выйти со мной на связь. Если новостные репортажи проходят, значит, телефонные сети должны работать.
Черт возьми, как мне страшно.
Надо сказать Ливии. Я поворачиваюсь, чтобы выйти из ванной, и ловлю в зеркале свое отражение. Кожа вся в каплях пота, на виске бьется жилка. Нельзя допустить, чтобы Ливия видела меня в таком состоянии. Нельзя позволить ей догадаться, что что-то не так, прежде чем я уговорю ее сесть, возьму ее руки в свои и каким-то образом сумею отыскать слова, чтобы сказать ей это. Сказать, что Марни, наша дочь, могла быть в том самолете, который разбился. Нет-нет, сначала мне надо изгнать этот страх из своего взгляда. А это можно сделать, лишь если я сумею поверить: еще есть надежда.