Berliozz – 23:15 (страница 3)
Павлик вернулся к столу и снова посмотрел на записку. Каждое слово жгло глаза, как капля кислоты. Он перевернул клочок бумаги дрожащими пальцами – на обороте едва виднелись выцветшие синие линии, бледные, как воспоминания его детства. Чей-то детский почерк выводил неровными буквами: "Когда придет время, найди меня". Сердце Павлика бешено заколотилось как узник колотит по двери камеры, он узнавал этот корявый почерк. Свой собственный, каким писал классе в третьем.
Где-то в глубине квартиры с грохотом, подобным взрыву, захлопнулась дверь. Мать орала что-то пьяным, осипшим голосом, стеклянная бутылка с душераздирающим звоном покатилась по полу, словно сигнал к началу очередного акта этого бесконечного похабного спектакля. Павлик автоматически съёжился, вжимая голову в плечи, как затравленный хорек, но на этот раз звуки казались далекими, приглушенными, как будто его затянуло в вязкий, мутный мир под толщей воды, где всё двигалось медленно и нелепо.
Он поднес записку к лицу, вдыхая запах – слабый металлический аромат, как от старых монет, и… неуловимый, но отчетливый запах… жасмина? Какого еще жасмина? Откуда? Откуда в этой прокопченной челябинской хрущёвке мог взяться жасмин? В висках застучало, словно маленький молоточек методично бил по черепу, и перед ним всплыл образ, яркий, как вспышка магния:
Мальчик лет шести (он сам? Неужели это он? Или нет?) копается в песочнице у большого плоского камня, похожего на спящую серую черепаху. Его детские ручки, еще не испорченные работой на заводе, усердно разгребают песок. Со стороны реки доносится серебристый женский смех: чистый, звонкий, без привычной алкогольной хрипотцы. "Мама!" – зовет мальчик, и его голосок звучит так незнакомо для него самого. В голове, будто резко переключается некая камера и он видит тот же камень, но теперь рядом стоит военный в странной, будто инопланетной форме без каких-либо нашивок. "Запомни, Павлик! Когда придет время, найди меня"… – говорит мужчина, и его голос звучит одновременно и строго, и по-отечески тепло.
Голову пронзила острая, обжигающая боль, будто кто-то вогнал раскаленную спицу прямо в мозг. Павлик схватился за виски, роняя драгоценную записку. Когда он, превозмогая тошноту, поднял её с пола, обнаружил новую деталь – в углу листка проступила едва заметная цифра «23», как будто проявившаяся от его пота, словно невидимые чернила реагировали на его прикосновение.
"Двадцать три"… – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. В этот момент магнитофон, который уже минуту молчал, словно затаившись, сам включился с резким щелчком. На кассете должна была быть только запись Scorpions, но вместо до боли знакомых гитарных аккордов раздался чистый, почти ангельский детский голос:
Голосок замолк так же внезапно, как появился. Павлик окаменел, ощущая, как будто тысячи невидимых ножек паука пробежали под кожей – это была считалка, которую он напевал в детстве, когда жил у бабушки в деревне. Но откуда она могла взяться на кассете? Он рванул к столу, но плёнка уже перемоталась до конца, издавая жалобный писк, словно смеясь над его потугами что-то понять.
Из кухни донесся оглушительный стук: кто-то тяжело рухнул на пол. Мать завопила матом так громко, что, казалось, стены задрожали. Обычно Павлик вздрагивал от этих звуков, как от удара током, но сейчас они казались ей неважными, далекими, словно доносились из другой вселенной. В кармане джинсов он нащупал деньги, это был аванс, который он получил сегодня на заводе. Бумажные деньги почему-то показались ему необычно теплыми.
Перед выходом он бросил последний взгляд на комнату: постер с мотоциклом, который когда-то казался окном в другую жизнь, теперь выглядел жалкой пародией; пустые бутылки, стоящие как немые свидетели его поражения в жизни; привычная вонь перегара, будто въевшаяся в темные стены. Вдруг стало ясно, с кристальной, почти болезненной четкостью: он больше сюда не вернётся. Либо найдет ответы в Фершампенуазе, либо… В кармане заскрипел перочинный нож, напоминая о другом варианте. Лезвие казалось неожиданно тяжелым, будто налитым свинцом.
Дверь захлопнулась за ним с окончательным, похоронным звуком как раз в тот момент, когда часы башни на Южноуральской показывали 23:15.
В опустевшей комнате, где теперь витал лишь призрак присутствия Павлика, магнитофон сам включился в третий раз, щелкнув, словно чьи-то невидимые пальцы нажали на кнопку. Из динамиков полилась искажённая, будто пропущенная через воду версия "Still Loving You", где среди гитарных аккордов, как призрак, проступал тот же детский голосок, настойчиво повторяющий, завывая, как ветер в печной трубе:
"Он идёт… он идёт… он идёт"…
На подоконнике, где только что лежали последние сигареты Павлика, появился маленький белый цветок жасмина, совершенно свежий, будто его только что сорвали в каком-то волшебном саду. Его аромат, сладкий и дурманящий, быстро заполнил комнату, перебивая запах нищеты и отчаяния, а на стене, под постером с мотоциклом, обои вдруг пошли пузырями, как кипящая каша, проявляя скрытую надпись кроваво-красного цвета:
"ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, ИСПЫТУЕМЫЙ № 23"
Глава 2
Леночка проснулась от резкой боли в виске.
Приоткрыв глаза, она почувствовала, как белизна ослепила ее, будто вспышка электросварки. Зажмурившись, она, даже сквозь веки, прочувствовала как этот ослепительный свет проникал внутрь, заполняя череп холодным молочным сиянием.
Комната была совершенно белая. Но не просто окрашенная в белый цвет, она была соткана из белизны, как лист чистой бумаги, отражаясь всеми оттенками белого. Идеально ровный потолок без единого стыка, словно выточенный из цельного куска слоновой кости, излучал мягкий свет, будто за матовой поверхностью пряталось рассветное небо. Стены казались гладкими, как ледяная поверхность озера в безветренный день. Когда Леночка провела по стене пальцами, она оказалась теплой, почти живой на ощупь. Пол был покрыт ковром такой густой белизны, что, казалось, ноги могли утонуть в нем, как в свежевыпавшем снегу. Кровать была широкая, без изголовья, застеленная бельем, которое пахло… ничем. Абсолютной стерильностью. Когда она сжала простыню в кулаке, ткань не зашуршала, а бесшумно поддалась. Воздух с едва уловимым запахом озона был неподвижным, без малейшего дуновения.
Леночка уткнулась лицом в подушку, пытаясь выцепить из памяти хоть что-то, кроме этой ослепительной белизны. И вдруг вспомнила запах мокрой земли после первого весеннего дождя. Резкий, холодный, пьянящий. Воспоминание было таким ярким, что она почти физически ощутила под пальцами шершавую кору молодой березы, увидела, как с ее набухших, липких почек падает тяжелая капля, и услышала оглушительную, полную жизни трель скворца где-то совсем рядом. Она открыла глаза и свет комнаты от этого воспоминания стал еще более стерильным, мертвым и невыносимым.
Леночка поднялась, кровь прилила к голове и мир на мгновение поплыл перед глазами.
– Где я?
Голос звучал словно чужой, приглушенный, будто комната поглощала каждый звук. Леночка медленно огляделась.
Она была заперта. Паника подступила горячей, липкой, сжимающей горло волной. Она бросилась к стене, начала ощупывать ее ладонями, искать хоть какую-то неровность, щель, кнопку.
– Эй! Кто-нибудь!
В ответ тишина. Только ее собственное дыхание, учащенное, прерывистое.
Она прижалась спиной к стене, медленно сползла на пол, начиная вспоминать, как недавно проснулась от резкого запаха жасмина.
Сладкий, удушливый аромат заполнял комнату, хотя ни цветов, ни духов в спальне не было. Она привычным движением руки потянулась к виску, на котором тёплым горел нейроинтерфейс, хотя никаких уведомлений не приходило.
"М-да, странно", – подумала она.
Матвей Денисович спал рядом, его дыхание было ровным и неестественно тихим. Леночка наклонилась ближе, его веки не дрожали, как во сне, а были неподвижны, словно нарисованные, нос и глаза его создавали впечатление хищной птицы, эффект от которых сглаживали пухлые губы. Она провела пальцем по его щеке – кожа не была теплой, но была слишком гладкой, как у манекена.
"Проснись. Он лжёт", – прошептал женский голос прямо в её сознании.
Леночка вздрогнула, потому что это не было обычным сообщением через интерфейс, слова прозвучали как будто изнутри её черепа, а во рту она почувствовала металлический привкус. Она поднялась с кровати, оставив его лежать одного, и вышла в округлый светлый коридор. Кабинет Матвея Денисовича притягивал взор, а дверь, всегда плотно закрытая, сегодня была приоткрытой ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску темноты внутри. Леночка подошла ближе – от щели тянуло прохладой и запахом старой бумаги. Она перешагнула порог, дошла до массивного дубового стола и провела пальцами по краю столешницы. Дерево было холодным и идеально гладким, но под подушечками пальцев она ощущала невидимые глазу царапины, следы времени, которые не сумела стереть никакая полировка. Свет от настольной лампы падал узким лучом, выхватывая из полумрака детали кабинета: микроскопическую паутинку в углу верхней полки, крошечную зазубрину на ручке ящика, каплю засохшего клея на стыке двух листов бумаги. В этом царстве идеального порядка эти мелкие изъяны казались криками о некой помощи, тайными посланиями от реального мира.