Berliozz – 23:15 (страница 4)
Первое, что она увидела, была фотография на столе. Да, не снимок голограммы, как теперь все делают, а фотография на бумаге, о которых давно рассказывала еще бабушка. Она лежала ровно в центре, будто её специально положили, чтобы все увидели. На снимке Матвей Денисович, широко расставив ноги стоял у реки, за которой начинался густой лес. Леночка точно знала это место – они бывали там в марте прошлого года, когда только начинали встречаться. Рядом с Матвеем Денисовичем была женщина. Другая женщина. Красное льняное платье обнимало ее изящный стан. Руки ее Матвей Денисович нежно сжимал в своих. Но её лицо кто-то старательно выцарапал ногтем, оставив вместо него расплывчатое пятно и прядь тёмных волос.
Леночка взяла фотографию дрожащими пальцами. В один момент все экраны в кабинете вспыхнули синим светом, ослепив её. Когда зрение через короткое время вернулось, она с испугом увидела – на каждом мониторе, на каждой проекции одну и ту же надпись:
"ОНА НЕ НАСТОЯЩАЯ"
Буквы пульсировали ядовито красным, как будто дышали. Леночка отшатнулась и наткнулась на что-то мокрое. Капля упала ей на плечо, затем ещё одна. Леночка медленно подняла голову.
Потолок в углу комнаты был покрыт тёмным, почти чёрным пятном, которое росло, также пульсируя, как живое. Густые капли от пятна падали на белый пол с мерным «плюхом», оставляя после себя маленькие кляксы. Леночка наклонилась – жидкость отчетливо пахла медью и чем-то ядовито-сладковатым.
Кровь. Да, это точно была кровь.
– Матвей! – её голос сорвался на крик. Но тут же затих, будто погрязнув в густой пелене комнаты. Леночка резко обернулась.
В дверях стоял Матвей Денисович. Но что-то было не так – его глаза были закрыты, словно он еще спал, а рот растянут в улыбке, слишком широкой для человеческого лица.
– Ты не должна была это видеть, – сказал он железным монотонным голосом.
Но губы Матвея Денисовича в этот момент даже не пошевелились.
Голос раздался прямо у неё в голове, как и тот странный шёпот перед пробуждением. Леночка почувствовала, как морозный ветерок обнажал нервы. Она начала медленно пятиться, пока не наткнулась на стол.
Экраны за её спиной взорвались каскадом пикселей. На секунду воцарилась оглушительная тишина, в которой каждая мысль отдавалась громким эхом. Вдруг все мониторы разом завыли пронзительным, нечеловеческим звуком. Из динамиков полился шёпот – десятки, сотни голосов, говорящих в унисон:
"Она не настоящая, она ненастоящая, онане настоящая, онанененастоящая".
Звуки переливались так, что можно было, прислушавшись, услышать каждый голос из этой сотни, можно было услышать каждого. Это была мука гипербдительности, когда каждый голос растягивался, становясь пыткой, и она была вынуждена проживать его с нечеловеческой, изнуряющей подробностью, словно ее мозг, перегруженный ужасом происходящего, стал записывать реальность на плёнку, которая вот-вот порвется.
Леночка стремительно закрыла уши руками, но голоса звучали прямо в её сознании, становясь всё громче и громче. Теряя чувство реальности происходящего, она почувствовала, как что-то тёплое течёт из носа, потрогала пальцем. Это была кровь, которая теперь начала растекаться по верхней губе. Вытерев ее рукой, Леночка опустила глаза в пол и увидела, как ярко красные капли начали падать на ее белые носки.
Когда она подняла голову, Матвей Денисович уже стоял вплотную к ней. Так близко, что казалось, от его дыхания могут шевелиться ее веки. Но дыхания его совсем не чувствовалось, а было ощущение холода. Леденящего холода по всему телу. Его лицо постепенно начало меняться, кожа начала стекать, словно воск, обнажая под ней металлические шестерёнки и провода.
– Ты не должна была это видеть, – также монотонно повторил он.
Горло Леночки разорвалось стеклянным визгом, и комната задрожала, как будто звук был не голосом, а ножом, режущим саму реальность.
Она очнулась в своей белоснежной кровати в белой комнате. Сердце колотилось словно большой ротор, одежда была мокрой от липкого пота.
Леночка глубоко вдохнула. Ротор внутри начинал снижать свои бешеные обороты.
"Это просто кошмар! Просто кошмар…", – подумала она.
Но когда она повернула голову налево, на белоснежной подушке лежал маленький белый цветок жасмина. А на запястье, там, где еще вчера была маленькая родинка, теперь красовался крошечный шрам в форме цифры "23".
Матвей Денисович сидел в своём круглом кабинете, который больше походил на стерильную лабораторию, чем на рабочее пространство. Он подошел к встроенному в стену бару, состоящему из матовой хромированной панели, которая бесшумно выдвинулась при его приближении. Внутри, в нише, подсвеченной мягким голубым светом, стояла единственная бутылка: настоящее шотландское виски тридцатилетней выдержки, в стеклянном флаконе без этикетки. Это виски было его личным заказом, синтезированное не для вкуса, а для точного химического состава, дающего предсказуемое состояние легкой, контролируемой меланхолии.
Он налил на один палец в тяжелый хрустальный стакан, специально выточенный под его ладонь. Виски было цвета темного янтаря, с густыми, медленными «ножками», стекающими по стенкам. Он не стал добавлять лед, ведь он для новичков, он только заглушал вкус. Матвей Денисович поднес бокал к носу, вдохнул запах. Аромат был сложным – дуб, вереск, едва уловимая дымность и что-то отдаленно медицинское, напоминающее о старых аптеках. Первый глоток был обжигающим и бархатистым одновременно. Алкоголь не гнал в голову тупой волной, а растекался по телу целенаправленным, согревающим потоком, расслабляя мышцы спины, снимая напряжение с висков. Это был не допинг, а инструмент, точный, как скальпель. Он пил, чтобы упорядочить хаос мыслей, загнать их в стройные, логичные рамки. Каждый глоток был шагом назад от эмоционального края, возвращением к холодному, выверенному расчету.
Его кресло, казавшееся невесомым, парившим в воздухе, на самом деле удерживалось мощным магнитным полем, подстраиваясь под малейшее движение тела и обеспечивая идеальную поддержку позвоночника. Перед ним в воздухе плавали несколько голограмм: личные биометрические данные, котировки акций крупных международных корпораций, новостная лента, отфильтрованная алгоритмом ИИ под его предпочтения. Он мог перемещать окна легким движением пальца, увеличивать или стирать ненужное. Весь его дом был пронизан невидимой сетью сенсоров: пол анализировал походку, определяя уровень усталости; умные стекла на окнах не просто затемнялись, а регулировали спектр проникания света, имитируя идеальное для циркадных ритмов естественное освещение, даже сон был оптимизирован: кровать, на которой они спали с Леночкой, не просто была удобной, она отслеживала фазы сна, будила мягкой вибрацией в нужный момент, а в случае ночных кошмаров (которые система считала «нежелательной активностью мозга») впрыскивала микродозу седативного средства через подушку. Леночка же ненавидела эту кровать, просыпаясь с ощущением, что не отдыхала, а находилась на длительной медицинской процедуре. Ее бунт против этой идеальной системы выражался в мелочах: она приносила с прогулок в парке настоящие, неидеальные шишки и ставила их на полку, нарушая безупречный порядок, она включала на полную громкость старые оцифрованные записи с виниловых пластинок, наслаждаясь потрескиванием и помехами – тем, что система определяла как «шумовые артефакты, подлежащие удалению». В этом мире, где все было под контролем, ее тяга к хаосу и случайности была самой опасной формой инакомыслия.
Стены были белыми, почти слепящими, а мебель была минималистичной, словно её создавали не для удобства, а для того, чтобы подстраиваться под форму тела и подчёркивать отсутствие лишнего. Абсолютная чистота была кругом. На белом полу и мебели не было ни пылинки, ни пятнышка. Дорогой белый ковер с ворсом почти по щиколотку покрывал поверхность пола.
По ту сторону стерильной тишины комнаты, в основной части апартаментов, жизнь текла по законам безупречного хайтека: воздух здесь не просто очищался, а синтезировался системой «Атмосфера-7» – без запаха, со сбалансированной влажностью и ионизацией, идеальный для дыхания и безупречной кожи. Стены представляли собой сплошные экраны, которые по умолчанию демонстрировали абстрактные, плавно перетекающие друг в друга пейзажи – то футуристические городские дали, то цифровые копии полотен старых мастеров. Мебель, разработанная биодизайнерами, была лишена углов и острых линий, плавно вырастая из пола и формируя идеальные эргономичные формы. Матвей Денисович ценил именно эту предсказуемую безупречность: ни пылинки, ни лишнего предмета. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а активным поглотителем шума, создавая некий вакуум, в котором даже собственные мысли звучали громко и отчетливо.
Он смотрел на голографический проектор, но не видел его, мысли мужчины были где-то далеко.
– Матвей Денисович, – раздался голос из невидимого динамика, встроенного в стену. – У вас запланирована встреча через десять минут.
Он вздохнул и провёл рукой по лицу. Ему было сорок пять, но он чувствовал себя старше. Его жизнь была чётко распланирована: работа, встречи, редкие ужины с Леночкой, которые давно перестали приносить радость.