Berliozz – 23:15 (страница 2)

Павлик подошёл к окну, которое было мокрым от дождя, заляпанным грязными брызгами. Он протёр ладонью стекло и увидел, что на подоконнике лежала чёрная птица. Ворона. Или грач.

Её крыло было неестественно вывернуто, словно кто-то резко дёрнул за него. Птичьи глаза показались стеклянными, уже мёртвыми, но были широко открыты, будто в последний миг она увидела что-то, отчего застыла в ужасе. Из клюва струйкой вытекала кровь, смешиваясь с дождевой водой.

Павлик распахнул окно, и холодный воздух врезался в лицо, пахнущий железом и сырой землёй. Птица не шевелилась.

Но когда он потянулся, чтобы оттолкнуть её, ему показалось, что её перья взъерошились, будто от налетевшего порыва ветра. А потом… Глаз. Правый. Он дёрнулся. Словно что-то внутри птицы ещё жило.

Павлик отпрянул, ударившись спиной о стол.

– Ну, давай, решайся. Долго будешь еще тянуть? – прошипел вдруг голос, низкий и хриплый, будто медленный скрип несмазанной двери в заброшенном доме. Он звучал так близко, что Павлик почувствовал на шее горячее, противное дыхание, пахнущее дешевым табаком и тлением.

Его пальцы судорожно сжали край стола, впиваясь в темную деревянную столешницу, как в спасательный круг. В груди клокотало что-то горячее и живое, словно пойманная в капкан птица.

– А что, вариантов-то много? – вкрадчиво, как змеиное шипение, вполз второй голос. Он лился, как патока – сладкий, и в то же время тошнотворный. Павлик почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, будто кто-то провел по коже сосулькой.

– Повеситься? – гаркнул первый, и в воображении Павлика тут же всплыла картина: скрипучая веревка, дрожащие ноги на шатком стуле, невыносимое давление на горло… Его собственные руки потянулись к шее, защищаясь от несуществующей петли. В горле стоял ком, горячий и колючий, как еловый сучок.

– Только долго это всё. И больно. А ты терпеть не любишь, – добавил голос, и Павлик почувствовал, как его желудок сжимается в тугой узел. Да, он никогда не умел терпеть боль – ни физическую, ни эту, душевную, что годами разъедала его изнутри, как ржавчина тонкую жесть.

– Таблетки? – ввернул второй голос, и в его интонации слышалась фальшивая жалость, как у врача, сообщающего о неизлечимой болезни.

Павлик представил белые таблетки, рассыпанные по грязному столу, и почувствовал смесь страха и странного, предательского облегчения, которое было лишь жалким утешением и подчёркивало всю глубину его падения и неспособность совершить смелый поступок.

– Только где ты их возьмёшь? – продолжал дразнить голос. – У тебя даже на поесть едва хватает…

Это было правдой. Павлик машинально потрогал карман, где лежал аванс. Его пальцы дрожали, как у старика, и это бессилие наполнило его жгучей ненавистью к себе, к этой комнате, ко всему миру.

– Прыгнуть с моста? – предложил первый голос, и перед Павликом тут же возник образ: ледяная речная вода, темная, как нефть, затягивающая в свои объятия. Он физически ощутил ледяные пальцы страха, сжимающие его горло, и понял, что никогда не сможет сделать этот шаг в пустоту.

– Только ты ж высоты боишься, – засмеялся второй голос, и этот смех звучал, как скрежет ножа по стеклу. – И плавать не умеешь. Вдруг не утонешь, а просто покалечишься?

Павлик сглотнул. Он вспомнил тот давний случай на реке Миасс, когда чуть не утонул в шестилетнем возрасте. Схватившись за волосы более старшего двоюродного брата, он успел задержаться на поверхности воды, пока его не вытащили взрослые. Даже сейчас, спустя столько лет, его ладони стали влажными от воспоминания о том паническом, слепом ужасе, который он пережил.

– Тогда вообще пиши пропало, – донесся голос, и Павлик почувствовал, как его сердце бешено колотится, будто пытаясь вырваться из клетки ребер.

– Остаётся только одно, – резко оборвал первый голос, и в его тоне появилась какая-то дьявольская убежденность. – Вены вскрыть. Быстро, относительно безболезненно, и никто не успеет остановить.

Павлик сидел, уставившись в стену, а в его голове шёл разговор. Звучал не его голос, а какие-то другие: настойчивые, чужие, как будто они уже всё решили за него, а он был лишь зрителем в этом спектакле.

Павлик откинул голову назад, голоса замолчали, но их слова продолжали звучать в его голове, как навязчивая мелодия. Он знал, что они правы. Он знал, что должен это сделать. Но что-то внутри него всё ещё сопротивлялось. Что-то, что он не мог ни назвать, ни описать.

Он посмотрел на свои руки. Вены на запястьях были отчетливо видны, как синие нити, готовые порваться. Он взял перочинный нож, которым так гордился в детстве, и аккуратно приложил лезвие к коже. Сердце снова внезапно завелось, как звук мотора мотоцикла с постера. Раз… Два… Рука его неистово дрожала, висок словно колокол раскачивал сознание Павлика. Пот толстой каплей медленно упал с брови на ресницы, слегка затуманив зрение. Он знал, что сейчас должен сделать это. Снова: Раз… Еще: Раз… Два…

В этот момент магнитофон, который раз за разом проигрывал одну и ту же песню, начал громко хрипеть. ПШ… time… ПШШШ… Павлик, чувствуя себя так, словно выскочил на бегу из уходящего поезда, подошел к столу и положил ножик. Скрип деревянного пола дал ему понять, что он не спит и что он в своей комнате в Челябинске на улице Островского.

Поморгав, чтобы сбросить капли пота, нависшие на бровях, он почувствовал, как магнитофон натужно гудит под ладонью, будто прося пощады. Стало понятно: питание на исходе, и музыка сейчас прервётся, оставив его наедине с воем из кухни.

– Чёрт, – пробормотал он, чувствуя, как внутри него поднимается волна бесячего раздражения.

Он поставил магнитофон на стол и начал искать запасные батарейки. В ящике стола лежали обрывки бумаги, сломанные ручки и ещё аудиокассеты, но так необходимых батареек не было.

Павлик тяжело вздохнул, он не хотел, чтобы музыка остановилась. Не сейчас. Ну только не сейчас.

– Ладно, – сказал он себе, найдя отвёртку в столе.

Он начал откручивать крышку отсека для батареек. Винты были старые и заржавевшие, грани болтов были практически сорваны, и отвертка долго прокручивалась, но он справился. Когда крышка отпала, он заглянул внутрь.

Там, среди многолетней накопившейся бурой грязи и между батареек «Планета», лежал аккуратно сложенный клочок бумаги.

Павлик нахмурился. Он не помнил, чтобы клал что-то туда. Он осторожно вытащил бумажку, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат.

Дождь, тяжелый, казавшийся каким-то безнадежным, как сама эта весна, усиливался с каждой минутой. Холодные капли снова жестоко забарабанили по жестяному подоконнику, сливаясь в раздражающую какофонию с хриплым, испитым голосом, доносящимся с кухни. Павлик судорожно сжал записку в кулаке, ощущая, как мокрая бумага прилипает к его потной ладони, словно живое существо, не желающее отпускать.

На листке карандашом незнакомым ему почерком, как будто в спешке, были написаны слова:

"Миасс / 23:15 / забыть нельзя / Фершампенуаз / ключ под камнем"

– Что это может быть?!! Что это может быть?!

Павлик давай, думай!

Он положил записку на стол и с надеждой снова заглянул в отсек для батареек, там ничего больше не было. Павлик взял записку и снова прочитал ее. Слова казались случайными, несвязанными между собой, но что-то в них заставляло его вздрогнуть. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. За окном был обычный вечерний Челябинск: серые дома, грязный снег, редкие прохожие, которые шли, опустив головы, как будто несли на плечах невидимый груз. Ничего необычного.

Единственное, что сейчас было понятно из записки – Фершампенуаз – маленький город в Челябинской области, о котором он слышал только вскользь на уроках истории края и это было в какой-то старой жизни.

В этот момент наверху, в квартире соседей, началась очередная перепалка. Ругались Света и Стас. Их крики доносились сквозь бетонный потолок панельного дома, глухие, обрывочные, как будто из другого мира. Стас был всего на несколько лет старше Павлика и недавно вернулся из Афганистана. Но вернувшийся Стас, был совсем не Стас. Про его беспробудные и ежедневные пьянки знал весь двор. Продавщицы в соседнем ларьке ему уже давно не отпускали в долг, а достать выпивку было негде, денег у него не было, потому что вот уже 12 месяцев после возвращения оттуда, он не хотел устраиваться на работу. Работала только Света. Ее нищенской зарплаты воспитателя в детском саду «Золотой ключик» хватало лишь на два дня выпивки Стаса. Те деньги, которые Света прятала, чтобы как-то прожить до следующей зарплаты, он находил в течение получаса – сноровка афганца давала о себе знать. И, конечно, после очередного ежедневного подпития он вновь начинал подозревать Свету в изменах. Их ссоры стали частью жизни Павлика, как скрип кресла или запах перегара.

– Ты опять с ним была?! – кричал Стас, и его голос был как удар грома.

– Я тебе сто раз говорила, это мой брат! – отвечала Света, и ее голос дрожал.

Потом послышались звуки ударов. Глухие, тяжелые, как будто кто-то бил кулаком по стене. Павлик зажмурился, он не просто ненавидел эти звуки, это была целая наука мучения. И сегодня они ему казались, нечто большим, чем просто соседская драма. Эти удары были как эхо его собственной бессмысленной, жестокой жизни, полной боли.