Бенедикт Сарнов – Если бы Пушкин… (страница 137)

В стихотворении Корнилова нет и следа этих сложных, извилистых историософских и психологических ходов и поворотов. У него — «двухходовка». Мысль его проста и ясна, как прямая линия, которая, как известно, есть кратчайшее расстояние между двумя точками. Но у него стихотворение держится не мыслью, а интонацией, энергией, страстью. Обнаженным и резко выраженным чувством, мощью эмоционального и звукового напора:

На канале шлепнули царя — Действо супротивное природе. Раньше убивали втихаря, А теперь при всем честном народе… Сани — набок… Кровью снег набух… Пристяжная билась, как в припадке… И кончался августейший внук На канале имени прабабки. Этот март державу доконал. И хотя народоволке бедной И платок сигнальный, и канал Через месяц обернулся пéтлей, Но уже гоморра и содом Бунтом и испугом задышали В Петербурге и на всем земном Сплюснутом от пререгрузок шаре. И потом, чем дальше, тем верней, Все и вся спуская за бесценок, Президентов стали, как царей, Истреблять в «паккардах» и у стенок.

Вот с чего все началось! Вот «откуда есть пошла» наша эпоха неостановимого вселенского террора. «Больше ничего не выжмешь из рассказа моего» — мог бы вслед за Пушкиным повторить автор этого стихотворения. Но мы и не хотим ничего больше из него выжимать. И не только потому, что сказанное в нем сегодня касается нас уже впрямую (сейчас ведь взрывают уже не только президентов, но и нас с вами), но прежде всего потому, что стихотворение завораживает нас своим, только ему, Корнилову, присущим звуком.

Индивидуальный, ни на кого не похожий голос автора покоряет нас сразу, самой первой строкой стихотворения: «На канале шлепнули царя…» И даже не строкой, а вот этим, одним единственным, казалось бы, столь мало подходящим к описываемой кровавой драме и в то же время таким необходимым здесь словечком: «шлепнули».

Тут, наверно, можно было бы поговорить о словесной одаренности поэта, о его мастерстве. («Слова стоят хорошо», — любимое присловье Корнилова, высшая в его устах похвала поэту). Но стихи (настоящие стихи) состоят не только из слов. «Материя песни, ее вещество» рождается из нервов поэта, из самых глубоких, тайных его душевных травм и царапин. Подлинность лирического стихотворения ощущается мгновенно — именно по этому сразу узнаваемому признаку:

Что за бред? Неужели помню четко Сорок лет этот голос и чечетку? Мочи нет. Снова страх ползет в середку, Я от страха старого продрог. До тоски, до отчаянья, до крика Не желаю назад и на полмига, Не пляши, не ори, молчи, Марика, Ну прошу, заткнись, Марика Рокк… …………………… Не заманивай в юность — эту пору Не терплю безо всякого разбору, Вся она мне не по сердцу, не впору. Костью в горле стала поперек. Там на всех углах в усах иконы. В городах, в деревнях тайги законы, И молчат в серых ватниках колонны, Но зато поет Марика Рокк.

Жесткой структурой, строфикой, рефреном, замыкающим хоть и не каждую, а только каждую вторую строфу, это корниловское стихотворение приближается к одной из старейших стихотворных форм — балладе.

Маяковский, всю жизнь рушивший старые, как ему казалось, полностью исчерпавшие себя художественные формы, однажды признал, что кое-что из всего этого, как он выражался, «старья» все-таки имеет шанс уцелеть. Но при одном непременном условии — если слова болят.

В стихотворении Корнилова, начало которого я процитировал, слова не просто болят. Эта его «баллада» — сплошной крик боли. Я бы даже сказал — сгусток боли. Старой, забытой, оттесненной в подсознание, но не исчезающей, не проходящей, постоянно о себе напоминающей. (Тут это подтверждено еще тем, что ритмический строй стихотворения воспроизводит неотвязно сверлящий мозг автора мотивчик той песенки, которую пела Марика Рокк в фильме «Девушка моей мечты». Обдуманный ли это прием, или этот мотив вдруг сам выплеснулся из глубин памяти, из подсознания? Кто знает…)

Стихотворение это было написано в 1986 году. То было время больших надежд, и немудрено, что заключающая его строфа несла в себе некоторый заряд вообще-то не слишком свойственного Корнилову оптимизма:

Я тебе благодарен, наше время! Для тебя мне не жаль ни сил, ни рвенья. Только дай мне еще раз уверенья, Что обратных не найдешь дорог. Ты пойми: возвращаться неохота В дальний год, где ни проблеска восхода, В темный зал, где одна дана свобода — Зреть раздетую Марику Рокк.

Кто бы мог тогда подумать, что по прошествии нескольких лет в сердце поэта найдется место для сочувствия (ну, не сочувствия, так во всяком случае понимания, а понять — это ведь значит простить) людям, рванувшимся на улицы, чтобы вернуть страну в то самое, — до крика, до рвоты ненавистное ему прежнее время:

«Мы не быдло!» — точно «Отче Наш», как строки Джона Донна И как довод самый веский, Повторял я днем и ночью До октябрьского содома, До погрома на Смоленской, Где несчастная Россия С кумачом, неудержимо Шла — колонна за колонной — И заточками сносила Милицейские кордоны,