Бен Джонсон – Пьесы (страница 164)

Чьи преступления красноречивей, Чем будешь ты под пыткой на суде. Уж не Катон ли мой судья? Нет, боги, Которые преследуют того, Кто воле их не следует, и с ними Сенат, который от смутьянов вредных Огнем очистить должен Рим. Уйди Иль дай пройти. Ты отравляешь воздух Дыханием своим. Убить его! Кай, помоги! Катон, ты испугался? Нет, бешеный Цетег! Что стало б с Римом, Когда б Катон таких, как вы, страшился? Ты об огне заговорил. Так знай, Что если он спалит на мне хоть волос, Я кровью потушу его. Квириты,[219] Слыхали? Так и консулу скажи. Зря из него не вытрясли мы душу! Ты чересчур медлителен, Лентул, Хоть мы собой рискуем для тебя же: Ведь власть тебе Сивилла обещала. Он обо всем забыл: теперь он претор И льстит ему сенат. Неправда, Луций! Твои укоры не нужны Лентулу. Они нужны для дела. Ведь оно Идет назад, когда стоит на месте. Обсудим... Нет, сперва вооружимся: Те, кто не воздает нам по заслугам, Все отдадут, когда сверкнет наш меч. Приводят к цели руки, а не речь.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Как могут боги в этот час опасный Быть столь непроницаемо бесстрастны? Ужели и Юпитер стал слепым, Как ты, о потерявший разум Рим? Спят боги. Спит сенат невозмутимый. Кто защитит тебя, мой край родимый? Кем будет пробужден твой гнев, Кронид?[220] Когда злодея молния казнит? И раньше сеял он вражду, а ныне Всей смутой Рим обязан Катилине. Она последней будет. Он падет, Но, до того как пасть, на все пойдет. Ведь честолюбье — страсть, с которой сладить Трудней всего недюжинной натуре. Оно — поток и вспять не потечет, Не подчинится ни уму, ни сердцу, Но, презирая совесть, веру, право, С самой природой дерзко вступит в бой. Нет, здесь не честолюбье! Катилина Задумал дело пострашней: разрушить То, что потом восстановить не смогут Ни люди, ни века. — Прошу, присядь. Ты, Фульвия, меня ошеломила. Не в силах разум примириться с тем, Что вымыслы трагедий затмевает! Как! Родина не залечила ран, Гражданскою войною нанесенных,[221] Жизнь и надежда в ней едва воскресли,