Белла Елфимчева – Остаться человеком. Книга вторая (страница 9)
Скоро он вернулся вместе с Любовью Абрамовной.
***
Осмотрев Анну Васильевну, акушерка нахмурилась: «Выкидыш у вас, моя дорогая. Ничего уже сделать нельзя. Плод вышел. К тому же у вас кровотечение, надо делать чистку. Я сейчас вызову еще одну акушерку, чтобы мне помогла».
«Не надо никого», – вдруг сказал из-за двери Михаил Иванович. «Я вам помогу».
«А вы, простите, кто?»
«Я бывший судовой лекарь. Я умею это делать. Приходилось. А уж помочь-то, безусловно, сумею».
Вдвоем они справились быстро. У Любови Абрамовны действительно была легкая рука, да и Михаил Иванович умело ей помогал, так что все прошло благополучно. Вот только ребенку Анны и Сигизмунда родиться уже было не суждено.
Много позже, вспоминая этот печальный эпизод, Анна Васильевна пыталась понять, что это было: то ли очередное испытание судьбы, то ли Божья милость. Ведь Бог-то знал, что еще ей предстоит перенести, и решил хоть как-то облегчить ее участь. Но было ли это облегчением? Кто знает? Жизнь не терпит сослагательного наклонения.
***
25 октября 1917 года произошел октябрьский переворот, который впоследствии назовут красивым словом «революция». Временное правительство было низложено. К власти пришли большевики во главе с Лениным. Порядка при этом больше не стало. Наоборот, люди окончательно перестали понимать, что происходит, как себя вести, и кому верить.
Гимназии закрылись. Дети сидели дома, и никто не знал, что делать дальше. Анна Васильевна, оставшись без работы, сидела дома с Сережей, и чтобы чем-то занять себя и ребенка, занималась с ним языками и много читала.
Дома было холодно, но от холода спасала мебель, которой было много, ведь Казимир Ксаверьевич когда-то владел мебельным производством. Теперь Михаил Иванович потихоньку рубил столы, стулья и шкафы, и топил печку. Спали все в одной комнате. Меняли какие-то вещи на продукты и кое-как питались. Самое страшное было то, что опять не было писем от Сигизмунда. Можно было только догадываться, как сказались последние события на положении флота.
16 декабря Анна Васильевна внезапно проснулась утром от сильного толчка в грудь, за которым возникла какая-то рвущая, невероятная боль в сердце. Она рывком села в своей кровати и оглядела комнату: все было спокойно, Михаил Иванович и Сережа мирно спали.
Но… ощущение чего-то ужасного, темного, давящего, не проходило. И вдруг она поняла: Сигизмунд! Его больше нет, его убили!
Ей хотелось кричать и бежать куда-то, как тогда в поезде… Она изо всех сил вцепилась зубами в угол одеяла стараясь сдержать этот рвущийся из глубины души страшный крик горя и отчаяния…
Видимо, она все же застонала, потому что Михаил Иванович вдруг проснулся и, увидев ее, сжавшуюся в тугой комок и стиснувшую зубами одеяло, страшно испугался, и бросился к ней.
«Анна Васильевна, что с вами?»
Она смотрела на него глазами загнанного зверя, в которых застыли ужас и безысходность, и молчала. Тогда он присел на кровать рядом с ней и стал гладить ее голову, спину, плечи, тихонько приговаривая: «Успокойтесь, успокойтесь, дорогая, все хорошо, все у нас в порядке, расслабьтесь. Наверное, сон страшный привиделся. Сейчас все пройдет…»
И вдруг она совершенно спокойным, но каким-то безжизненным голосом произнесла:
«Михаил Иванович, я только что потеряла мужа».
Вот тут он испугался по-настоящему:
«Господь с вами, Анна Васильевна. С чего вы взяли?»
«Я знаю, я видела, нет, я почувствовала. Его убили… только что».
Она сказала это так, что он больше не сомневался: она знает, она действительно видела. Он пытался ее разубедить, что, дескать, она никак не могла ничего видеть. Ведь он так далеко отсюда. Скорее всего в море. Но сам уже не верил ни единому своему слову…
Арест и казнь
Что же произошло утром 16 декабря 1917 года?
Накануне, 15 декабря был подписан позорный Брест-Литовский мир, и война на Черном море закончилась. Как и многие другие корабли, эсминец «Живой», находившийся вблизи Севастополя, вернулся в порт и встал на рейде. Офицеры собрались в кают-компании. Никто не понимал, что произошло, и что делать дальше.
Их арестовали поздно вечером. Все произошло очень буднично: внезапно дверь кают-компании распахнулась, в нее втолкнули двух вахтенных офицеров, следом за ними вошел унтер-офицер второй статьи Федор Бондаренко и несколько матросов. Все они были вооружены и держали присутствующих под прицелом своих винтовок.
«Вы арестованы», – заявил Бондаренко. «Прошу сдать личное оружие».
«На каком основании?» – спокойно спросил капитан Каллистов, но Сикорский видел, чего ему стоит это спокойствие: капитан сжал ручку кресла так, что побелели костяшки пальцев.
«Это приказ матросского революционного комитета, а приказы не обсуждаются».
«Обратите внимание, господа офицеры», – почти весело заключил Каллистов, «мы не зря воспитывали личный состав. Некоторые истины они усвоили надежно».
«Не ерничайте, капитан», – с издевкой произнес Бондаренко. «И запомните, господ больше нет».
«Интересно… Ну, и как же мне к вам обращаться?»
«Товарищ», не подумав, выпалил Бондаренко.
«Э-э, нет», – тут же поймал его на слове Каллистов. «Это они мне товарищи», – он указал на офицеров, напряженно прислушивающихся к разговору, «а вы мне – враг. Понимаете? Враг!»
Разговор принимал очень неприятный оборот, и Сикорский под столом крепко сжал колено капитана, как бы призывая его проявить выдержку. Тот понял и негромко приказал:
«Сдать оружие».
Офицеры молча повиновались, по их лицам было видно, что они предпочли бы оказать сопротивление. Но это означало верную смерть для всех, а так…
«Позвольте узнать, как матросский комитет собирается распорядиться нашей судьбой?» – спросил Сикорский.
«Этого я не знаю. Мне приказано завтра утром доставить вас на берег. Это все».
Матросы, сопровождавшие Бондаренко, собрали сданное оружие, после чего все ушли, заперев дверь кают-компании и выставив снаружи вооруженную охрану.
Некоторое время все молчали. Потом Сикорский негромко сказал:
«Господа офицеры, мы не будем сейчас ничего обсуждать, так как нас могут услышать. Вы только что видели, кто теперь командует флотом, так что призываю вас быть готовыми ко всему. Лично я намерен написать письмо моей семье. Советую вам сделать то же».
С этими словами он сел к столу, достал лист бумаги и начал писать. Вскоре он заметил, что этим же занялись почти все офицеры. Хоть время скоротаем, думал он. Предчувствия у него были самые мрачные. Чего хотят эти люди? Чем они, русские офицеры, так провинились перед ними? Ведь они честно служили России, вместе делили опасности, не прятались за спины матросов. Капитан покидал тонущее судно последним. Это был закон, который практически никогда не нарушался. Так за что же их ненавидеть?
Эти мысли крутились в его голове, пока он писал письмо жене. Аннушка, Аннуся, получит ли она когда-нибудь это письмо? Как она будет жить дальше? Как будет одна поднимать Сережку? Ему скоро исполнится десять лет, но меня тогда уже не будет, совершенно отчетливо понял он. И вдруг вспомнил свое последнее свидание с женой в маленькой офицерской гостинице… Он с трудом сдержал стон невыразимой боли и тоски.
"Прекрати" – сказал он себе, все эти люди смотрят сейчас на тебя, и им ничуть не легче. Он взглянул на Каллистова, который быстро что-то писал. Лицо у него было хмурое. Вот кого мне особенно жалко, так это Кольку, с необычайной теплотой подумал он о Каллистове. Совсем молодой еще, всего тридцать четыре, талантливый, целеустремленный, преданный делу…
Он дописал письмо Анне, потом написал отдельное письмо сыну, достал фотографии, которые всегда носил с собой: одна их общая, снятая в Коктебеле, во время его последнего отпуска, летом 1914 года, а вторая – Сережина, которую Анна привезла ему во время их последней встречи. Он аккуратно сложил все вместе в конверт, положил туда же все деньги, которые у него были при себе (слава Богу, они не забрали у нас деньги, подумал он), впрочем это, возможно, и не имело особого значения. Он все равно не знал, как передать все это жене.
Выход обнаружился внезапно и неожиданно. За дверью сменялся караул, и Сикорский услышал голос матроса Ващенко, которому когда-то помог. Другого шанса могло не быть, значит надо попытаться. Он спрятал пакет во внутренний карман кителя и подошел к двери, постучал. Дверь открыл Ващенко. Пристально глядя ему в глаза, Сикорский спокойно произнес:
«Надеюсь в гальюн вы разрешите мне пройти?»
«Конечно, господин капитан второго ранга. Руки за спину».
Сикорский повиновался. Матрос взял ружье наизготовку и последовал за ним. Когда они зашли в отсек, Ващенко опустил ружье и шепотом сказал:
«Вы что-то хотели передать, Сигизмунд Казимирович?»
«Да, Андрей», (он впервые назвал матроса по имени). «Это письма моей жене и сыну. Они живут в Житомире. Там есть адреса, по которым их можно найти. И деньги, берите, сколько надо. И еще большая просьба. Через некоторое время выйдет капитан Каллистов, тоже передаст что-то своей жене. А это уже мое распоряжение: как только сменитесь с поста, постарайтесь прямо ночью вывезти ее с дочкой из города, любыми путями. Вы поняли?»
«Да, конечно. Я сделаю все, что смогу. Сигизмунд Казимирович, я могу устроить вам побег…»