Как мне хочется поскорее получить твои письма. Я точно не знаю, когда мы пойдем в Севастополь. Болтаемся в море уже который день. Погода промозглая, часто идут дожди, довольно сильный ветер, а море свинцовое, неприветливое. Кажется, даже море чувствует, что идет война.
Но сегодня мне не хочется писать о грустном. Будем жить надеждой на то, что все будет хорошо. Пиши, как можно чаще, о себе, о Сереже. Я ведь даже представить себе не могу, как он сейчас выглядит, наверное уже совсем большой. Подумать только, скоро пойдет в гимназию. Если сможешь, пришли мне фотографии. Как здоровье папы? Ты писала, что он сдал после маминой смерти. Пожалуйста, поддержи его, как можешь. Он очень хороший человек и любит тебя, как дочь, это я знаю точно.
Ну, вот на сегодня и все, пожалуй. Хотя так не хочется расставаться. Извини, что получилось немного грустно. Хотелось написать что-то более радостное, но то, что чувствуешь, все равно прорывается.
Крепко крепко целую вас всех. Особенно тебя, моя любимая. Скучаю безумно.
Всегда твой.
Однако, Сигизмунд не всегда писал такие лирические письма. Он делился с женой и своими проблемами по службе. Анна Васильевна знала, что в середине 1915 года он был назначен старшим офицером эсминца «Живой», которым командовал капитан первого ранга Иван Макарович Беклемишев, с которым у Сикорского отношения складывались не совсем так, как ему бы хотелось. Вот и в своем письме от 10 февраля 1916 года он писал:
… К сожалению моему, наши отношения с капитаном Беклемишевым не стали менее напряженными, скорее наоборот, постараюсь объяснить, почему. Иван Макарович, что называется, старый морской волк, очень опытный и знающий капитан, но он человек старой закалки. Он много лет прослужил в то время, когда во флоте еще широко применялись телесные наказания. Конечно сейчас ничего такого нет: телесные наказания были отменены в армии и на флоте еще в 1904 году, но Иван Макарович глубоко убежден, что это было ошибкой, и продолжает относиться к матросам и нижним чинам, как это было принято тогда. Он обращается к ним на «ты». А если что-то сделано не так, как ему бы хотелось, то вполне может и оплеуху влепить. Я пытался с ним говорить, объяснял, что мы не имеем ни законного, ни морального права так обращаться с матросами, ведь мы их на смерть посылаем, хотя бы за это должны относиться к ним с уважением. На это он мне презрительно заметил, что мой, как он выразился, «шляхетский» аристократизм на корабле совершенно неуместен, так вести себя пристало лишь балетному шаркуну. Можешь себе представить мою реакцию. Я ему ответил, что считаю себя русским офицером и что доказал свою преданность России многолетней службой на флоте, а мое польское происхождение – это данность, а не моя вина, его же это и вовсе не касается. После этого разговора я стал замечать, что он позволяет себе в моем присутствии грубо обращаться с матросами, видимо, мне назло, ведь он понимает, что субординация не позволяет мне вмешиваться в его действия в присутствии нижних чинов. Наверное, я в чем-то был неправ, как-то не так говорил с ним, но пока не знаю, как исправить положение…
Анна Васильевна знала, как болезненно реагировал Сигизмунд, когда поминали его польское происхождение, и совсем не потому, что стыдился его, просто он считал, что происхождение не имеет никакого значения: важно то, что человек делает, как себя ведет, на что способен. Может быть, именно из-за его происхождения он старался всегда поступать по совести, слово «порядочность» никогда не было для него пустым звуком.
Сикорский
Капитан второго ранга Сикорский был способным офицером, хорошо ориентировался в боевой обстановке, но самое главное, всегда стремился как можно меньше рисковать жизнями своих подчиненных. Его ни в коем случае нельзя было назвать безрассудно храбрым человеком. Он как раз не ленился лишний раз порассуждать, чтобы выполнить боевую задачу с наименьшими потерями. С нижними чинами всегда был безупречно вежлив и обращался к ним на «вы», даже к новобранцам. Конечно, ему приходилось и взыскивать с матросов, и применять жесткие меры против тех, кто каким-то образом нарушал дисциплину, но наказания, которые он применял, никогда не были связаны с унижением человеческого достоинства. Короче говоря, он принадлежал к морским офицерам новой формации, к тем людям, которые составляли цвет российского военно-морского флота в период первой мировой войны.
Он не раз предупреждал капитана Беклемишева, что его грубое обращение с матросами, тем более в период войны, может привести к непредсказуемым последствиям. К сожалению, его прогноз оправдался. На корабле случился весьма неприятный инцидент, о котором он написал жене в одном из своих писем.
… Ты конечно помнишь, Анюта, о моих разногласиях с нашим капитаном. Все-таки я оказался прав, хотя, видит Бог, предпочел бы быть неправым. Третьего дня я, как обычно, поздно вечером совершал обход корабля. Это не входит в мои прямые обязанности, но мне как-то спокойнее, когда я это делаю. Вдруг я услышал какую-то возню на корме: звуки ударов, негромкие голоса, стоны… Бросившись туда, я обнаружил нескольких матросов, которые жестоко избивали какого-то человека, уже лежавшего на палубе и не оказывающего сопротивления. Я изо всех сил гаркнул: «Прекратить!» – но меня не послушали или не услышали. Пришлось выстрелить пару раз в воздух. Нападавшие разбежались. Рассмотреть, кто это был, я не мог: было очень темно. Я подбежал к человеку, лежавшему на палубе. Он был сильно избит, лицо в крови. Он сильно кашлял. Видимо, были сломаны ребра, но он был в сознании. Спросил фамилию. Он назвался: Ващенко. Я вспомнил, что матрос Андрей Ващенко прибыл на корабль с последним пополнением месяца три назад. Спросил, за что его били. Он сказал, что не знает. Спросил, кто это был. Он ответил, что не хочет никого называть. Мне с трудом удалось дотащить его до нашего судового лекаря. Я велел оказать матросу необходимую помощь и доложить мне о его состоянии немедленно. Ждать пришлось довольно долго. Потом лекарь вышел ко мне и доложил, что избили парня довольно жестоко: сломан нос и два ребра, многочисленные ушибы всего тела, вероятно, сотрясение мозга.
После этого я отправился в свою каюту, но уснуть не мог. Вот оно! Насилие по отношению к своим, что может быть страшнее? Ведь сколько я твердил капитану, что его поведение может спровоцировать нечто подобное, он только усмехался. Я долго думал, как следует действовать мне в сложившейся ситуации. На следующий день я приказал построить команду на палубе, рассказал о том, что произошло. Напомнил, что нападать нескольким на одного, недостойно любого человека, а уж тем более военного моряка, и тем более во время войны. Я сказал, что пострадавший матрос (я намеренно не назвал его фамилии) не выдвинул никаких обвинений или жалоб, хотя серьезно пострадал. А это значит, что он одержал серьезную моральную победу над своими обидчиками.
В заключение, я довел до их сведения, что если нечто подобное произойдет впредь, то виновные будут выявлены и отправлены под трибунал, где их будут судить по законам военного времени, а если не удастся довести дело до трибунала, то уж во всяком случае я своей властью спишу их с корабля к чертовой матери . Кажется, «чертова мать» произвела на них наибольшее впечатление, ведь они были уверены, что Сикорский никогда не ругается, а тут вдруг такие речи перед строем. Ждал, что уважаемый Иван Макарович устроит мне очередную выволочку, но он промолчал, сделал вид, что ничего не знает. Может быть, понял, что был неправ, хотя вряд ли…»
Когда Анна Васильевна перечитывала эти письма, она понимала, как недоумевал муж по поводу того, что она никак не реагировала на такие вот происшествия. В своих письмах она старалась не жаловаться на то, что уже так давно не получает от него писем,. Она надеялась, что он, может быть, ее письма все-таки получает. Ей не хотелось тревожить его сообщениями о том, что его семья пребывает в полном неведении о том, где он, и что с ним. А вот его ответ на ее письмо, которое она посылала ему уже давно, но она помнила то письмо.
… Мой родной, – писала она, – Я сегодня случайно услышала разговор двух солдат, видимо, недавно вернувшихся с фронта. Я стояла в очереди за хлебом, а они стояли за мной и разговаривали о том, что пережили на фронте. Я невольно слышала их разговор. Вдруг один из них сказал: «А знаешь, Леха, что на войне мне самым страшным показалось? То, что баб не было. До того муторно было, хоть криком кричи».
Почему-то эта фраза гвоздем застряла в памяти. Я все время только об этом и думаю. Ведь и в самом деле это трудно наверное. А вы тем более почти все время в море. Я хочу тебе сказать, что если рядом с тобой вдруг окажется женщина, помни, пожалуйста, что я никогда не буду считать это изменой с твоей стороны. Зная твою порядочность, я боюсь, что ты запрещаешь себе даже думать о чем-то подобном. Может быть, зря? Может быть, тебе было бы легче, если бы рядом с тобой была женщина? Не думай, что я разлюбила тебя, или сошла с ума. Я сейчас люблю тебя больше, чем когда-либо. Ты для меня, как запретный плод, который, как известно, особенно сладок. Просто я думаю, что мне все-таки легче переносить разлуку с тобой, ведь у меня есть Сережа, который с возрастом обнаруживает все больше сходства с тобой. Меня это очень радует. Мне всегда хотелось, чтобы сын был похож на тебя…
