Белла Елфимчева – Остаться человеком. Книга вторая (страница 12)

Константин Реутов погиб в начале 1917 года, выполняя разведывательный полет над немецкими позициями. Она сообщила Таше о гибели мужа в том же роковом 1917 году. В ответном письме с расплывшимися строчками (Таша, видимо, плакала над их общей горькой судьбой), прозвучала мысль, что неплохо бы им теперь жить вместе.

У Натальи Сергеевны была большая комната, все, что осталось ей от шестикомнатной квартиры ее родителей, где она жила с начала войны. Ее родители умерли. Детей у Таши не было. Ее первый ребенок, мальчик, родился мертвым, и врачи сказали, что больше детей у нее не будет.

Она предложила Анне Васильевне приехать в Петербург и поселиться у нее. Эта идея со временем стала казаться Анне Васильевне все более и более привлекательной. Ей очень хотелось снова оказаться в Петербурге, пройти по его прекрасным улицам, где она когда-то гуляла с Сигизмундом. Он был очень молод тогда, но казался ей, совсем юной девочке, очень взрослым и опытным. А какой он был красивый в своей морской офицерской форме! Нет, не надо об этом, слезы сейчас совсем ни к чему. Надо подумать, как все это организовать.

 Она не могла уехать в Петербург, не навестив Штраухов. Но и в Житомире у нее было много дел. Надо было как-то устроить Михаила Ивановича: он так много для них сделал, и так был привязан и к ней, и к Сереже, что не позаботиться о его судьбе она не могла.

 Анна Васильевна поговорила с Анютой и Петром, и этот вопрос неожиданно легко решился. Произвели обмен, и Михаил Иванович переселился в дом, где жили Анюта и Петр. Михаил Иванович, хотя и расстроился, что Анна Васильевна решила уехать, все же был рад, что не остался совсем один.

 «Вы не бойтесь», – говорил он Петру и Анюте. «Я вам в тягость не буду. Я и за мальчонкой вашим присмотрю (В мае Анюта родила своего первенца, Егора), и Петру, коли надо, подсоблю, да и по дому управляться мне не впервой».

 Петр на это только кивнул:

– Михаил Иванович, да разве мы не знаем, какой вы человек. Нам только спокойнее будет, если вы рядом.

 Надо сказать, что Петр к этому времени уже свыкся со своим состоянием слепого человека и многому научился. Сначала он научился обслуживать себя, потом освоил сборку замков, которые выпускались в механических мастерских, где он раньше работал. Это было очень нелегко, иногда отчаяние просто душило его, даже плакал поначалу, когда Анюты не было дома. Но потом пальцы привыкли «видеть» мелкие детальки, и они уже не выскальзывали на пол, где он не мог их достать. Ему привозили детали, и он дома собирал замки. Кроме того, он начал вырезать очень хорошие деревянные ложки. Этому его научил один из соседей, тоже инвалид без ноги. Ложки эти в то время хорошо раскупались.

 Постепенно заработки его увеличивались, так что они даже решились родить ребенка. Петр немного опасался, что Анюте будет трудно, но она так хотела иметь своего малыша, что была готова на любые трудности.

 Егорка был крепким, здоровым младенцем, довольно спокойным. Своим звонким криком он оглашал дом только тогда, когда хотел покушать, а отсутствием аппетита он, слава Богу, не страдал.

Петр очень огорчался, что не может увидеть своего сына, и часто просил Анюту рассказать ему, как малыш выглядит. Анюта брала ребенка из кроватки, клала его на колени мужу, а тот тихонько покачивал сынишку и осторожно касался пальцами его личика. В такие минуты он чувствовал себя счастливым.

– Анют, а он поправился, – радостно сообщал он жене. – Щечки вон какие круглые!

– А то! – радостно отвечала Анюта, – покушать он любит.

– Сынок, – шептал Петр. – Красавец ты мой!"

– Эх, Нюша, я вот думаю, если бы бог вернул мне зрение хоть на минуту, чтобы на него взглянуть, мне бы уж больше ничего не надо бы было. –

 Он не видел, как жена смахнула, скатившуюся по щеке слезу.

– Бог даст еще увидишь, – тихонько сказала Анюта. – Я в это верю. И ты верь.

 Зрение в единственном глазу Петра вроде бы улучшалось, очень медленно, но все-таки… Если поначалу он различал только день и ночь, то теперь уже видел движущиеся предметы, правда, пока только в виде теней.

Врач-офтальмолог советовал ему ехать в Одессу, в клинику известного профессора Филатова: нужна была операция, которую тогда в Житомире не делали. Но время было трудное, и ни о какой поездке речи пока быть не могло. Оставалось молиться Богу и ждать лучших времен, что они и делали.

 Райхенбах

 Летом Анна Васильевна с Сережей уехали в деревню Райхенбах в сопровождении Густава Карловича и пастора Тилле. Это был период относительного затишья в военных действиях, так что удалось добраться туда без особых приключений. Только здесь, среди близких и симпатичных ей людей, Анна Васильевна смогла немного расслабиться. Она удивлялась, что дети уже такие большие, и радовалась, что Евгения Генриховна стала еще красивее.

 Ей было приятно, что ее друзья сумели приспособиться к деревенской жизни. Она почувствовала, что наконец-то может говорить о безвременно ушедшем муже без слез, и ей хотелось говорить и вспоминать о нем.

 Когда Анна Васильевна рассказывала подруге о своей последней встрече с Сигизмундом, ее голос прерывался:

– Я тогда почувствовала, что я его больше не увижу. Если бы не эта женщина, которая так поддержала меня тогда, не знаю, что бы со мной было.

– Постойте, Анна Васильевна, – вы мне ничего об этом не рассказывали.

– Вот сейчас расскажу. Мне было так плохо. Наверное это было заметно. И женщина, которая сидела напротив, со мной, заметила это и заговорила со мной. Знаете, она была такая спокойная, внимательная, и я ей все рассказала… мне стало немного легче. Я ей очень многим обязана, она оказалась акушеркой и так помогла мне, когда я потеряла своего ребенка.

 Евгения Генриховна молча держала ее за руку, чувствуя, что любое слово сейчас будет лишним.

Анна Васильевна рассказала и о матросе Андрее Ващенко, который приехал, чтобы сообщить ей печальное известие, и был поражен, когда она сказала, что ей все известно, вплоть до дня и часа гибели ее мужа…

 Евгения Генриховна слушала, и ее сердце буквально обливалось кровью. Она не могла понять, как эта хрупкая аристократка сумела вынести все это и не сломаться. Наверное только безграничная любовь к сыну и желание вырастить его достойным своего отца помогают ей держаться.

 Когда она поделилась своими мыслями с мужем, тот сказал только, что никогда раньше не смог бы поверить, что Анна Васильевна окажется таким сильным человеком.

 Сережа был просто счастлив, что он опять вместе со своими старыми друзьями. Они были еще маленькими и не очень понимали, что произошло: война, революция – все это не укладывалось в их сознании. Им было весело и радостно вместе – и жизнь казалась прекрасной.

 И Густав Карлович, и Евгения Генриховна поняли стремление Анны Васильевны уехать в Петербург, но считали, что надо дождаться окончания этой ужасной войны, ведь кончится же она когда-нибудь. Поэтому Анна Васильевна и Сережа, приехавшие в Райхенбах на лето, прожили здесь более двух лет и уехали в Петербург только в 1920 году.

Глава 4

Юность Сергея Сикорского

Ленинград. 1920-1927

 Анна Васильевна и Сережа приехали в Петербург летом 1920 года. На вокзале их встречала Наталья Сергеевна. Женщины обнялись и долго плакали навзрыд. Сережа неловко переминался с ноги на ногу и повторял:

 «Ну, не плачьте, пожалуйста. Мама, Наталья Сергеевна, почему вы плачете?»

 Наконец Наталья Сергеевна, немного успокоившись, вытерла глаза и обратилась к Сереже:

 «Я больше не буду плакать, только будь так добр, не называй меня Натальей Сергеевной, ладно?»

 «А как же?» – растерялся Сережа.

 «Тетя Таша».

 «Согласен», – улыбнулся мальчик.

 Они приехали в комнату Натальи Сергеевны на Васильевском острове. До революции родители Натальи Сергеевны занимали в этом доме огромную шестикомнатную квартиру. Теперь у нее была только одна комната, но довольно большая, около тридцати квадратных метров. Они разместились вполне удобно: у Натальи Сергеевны была кровать, Анна Васильевна устроилась на диване, а Сереже поставили раскладушку.

Мальчик быстро уснул, а женщины еще долго разговаривали, осторожно обходя воспоминания о мужьях – слишком тягостными они были даже спустя три года.

 Постепенно сон сморил и Наталью Сергеевну, а Анна Васильевна никак не могла уснуть. Чтобы отогнать мысли о муже, она стала вспоминать Костю Реутова, мужа Натальи Сергеевны. Костя был свидетелем на их свадьбе со стороны жениха, а Таша – со стороны невесты.

 Там-то они и познакомились: белокурая, голубоглазая, нежная девушка, которая выглядела значительно моложе своих двадцати четырех лет, и крепкий, темноволосый парень с шальными глазами, ее ровесник.

Костя окончил тот же Морской кадетский корпус, где учился и Сигизмунд. Как и когда Сигизмунд познакомился с Костей, она не могла припомнить. До свадьбы она видела Реутова всего один раз, да и то мельком, они случайно встретились на улице. Сигизмунд представил ее, как свою невесту, а Костя галантно поцеловал ей руку.

 За свадебным столом Костя сидел по правую руку от Сигизмунда, а Таша – по левую руку от нее. Они оба заметили Костины заинтересованные взгляды, которые он бросал на Ташу. Когда кто-то пригласил Ташу танцевать, Сигизмунд наклонился к Косте и негромко, но так что Анна слышала, сказал: