Белла Елфимчева – Остаться человеком. Книга первая (страница 22)

      В девять часов она вышла из дома и пошла в конец улицы. Шел дождь, но было не очень холодно. Она надела теплое пальто, а сверху накинула плащ с капюшоном. В таком виде ее будет трудно узнать, даже если кто-нибудь попадется навстречу. Еще можно было вернуться, но какая-то сила вела ее все дальше и дальше от дома.

      Она не увидела его до того момента, когда он неслышно подошел сзади и обнял ее. Она тихонько вскрикнула от неожиданности, но он уже повернул ее к себе лицом и жадно поцеловал. Так ее не целовал еще никто. У нее закружилась голова, весь мир куда-то поплыл, и она с неожиданной для себя страстностью ответила на его поцелуй.

      Потом они пришли в его дом. Она не заметила и не запомнила там ничего, кроме того, что в доме было очень тепло. Не было никаких прелюдий, никаких разговоров и чаепитий. Они просто бросились друг к другу, как жаждущие путники к свежему и прохладному источнику. Нужно ли говорить, что в ту ночь они не спали ни одной минуты. Вот теперь она поняла, что имела в виду Анна Васильевна, когда однажды в порыве откровенности сказала ей, что у них с мужем все всегда происходило, как в последний раз. У них с Петером тоже не будет второго раза. Никогда? Никогда! Но думать об этом не хотелось…

      Они распрощались утром, когда было еще совсем темно. Он долго целовал ее, благодарил, она тоже что-то говорила и целовала его. В нем было что-то трогательное, и в то же время она впервые в жизни ощутила настоящую мужскую страсть и волю. Да, теперь она понимала свою мать.

***

      А через несколько дней приехал муж. Никогда раньше Женни так не радовалась его приезду. Он был такой свой, такой родной, такой надежный. Это была не игра. Она действительно радовалась его возвращению, радовалась тому, что все опять встало на свои места, и их семейному покою больше ничто не угрожает. Она даже представить себе не могла, как заблуждалась…

Испанка

      Так тогда называли грипп, который косил людей сотнями, особенно в деревнях, где не было ни врачей, ни лекарств. Выехать за лекарствами в город возможности не было. Карантин.

      Страшная болезнь не обошла и семью Штраухов. Сначала заболел Отто, потом Лиза. Женни металась от одного к другому, пытаясь хоть как-то облегчить состояние заболевших детей, и не дать заразиться всем остальным. Густав помогал ей, чем только мог, но болезнь прогрессировала: у Отто она осложнилась воспалением легких, а у Лизочки – воспалением среднего уха. Девочка кричала от невыносимой боли, а Женни прикладывала к ее уху капусту, больше лечить было нечем. Крики Лизы рвали ее сердце на части, но еще страшнее было медленное угасание Отто. Она не верила, что он может умереть, она должна его удержать, чего бы ей это ни стоило.

***

      Пятнадцатилетний мальчик не смог пережить кризиса. Женни и Густав сидели возле его постели, когда это случилось. Женни была в полуобморочном состоянии, измотанная до предела, а Густав сидел и слушал, как тяжело дышит в забытьи его сын. Вдруг мальчик хрипло застонал, резко вздрогнул и затих. Густав с ужасом смотрел в лицо сына, которое постепенно разгладилось, и стало отрешенным и умиротворенным.

      Густав сжал руку жены, она тут же открыла глаза, увидела спокойное лицо Отто и спросила:

      «Он уснул?»

      И Густав ответил чуть слышно:

      «Да, родная, навсегда».

      Она смотрела на мужа, не в состоянии понять то, что он ей сказал. А потом вдруг закричала. Страшно. Отчаянно. Без слов. Без слез.

      Когда он наконец услышал то, что прорывалось в ее крике, он был потрясен:

«Это я убила его! Я во всем виновата! Господи, за что ты покарал его, а не меня?»

      Прибежали перепуганные дети: Лизочка босая, с компрессом на ушах, еще совсем маленькая. Гретхен, с заплаканными глазами, растерянный Густав-младший. Крики Женни становились все бессвязнее, и Густав подумал, что она сошла с ума. Надо было заставить ее заплакать, но он не знал, как это сделать. Первой к ней бросилась Лизочка: «Мамочка! Что с тобой?» – отчаянно закричала она, и Женни опомнилась. Она прижала к себе девочку и горько зарыдала. Это продолжалось довольно долго, пока рассудительная Гретхен не сказала:

      «Мамочка, отпусти Лизу, она босая и простудится».

      Руки Женни разжались. Отец сделал детям знак, чтобы они уложили Лизу в постель, а сам постарался увести жену из комнаты, в которой умер их сын. Она плакала долго и тяжело, но он не успокаивал ее, а плакал вместе с ней.

      Отто похоронили через день. Женни сама обмыла и обрядила сына в последний путь. Она не плакала на похоронах. Пастор Тилле со слезами на глазах отслужил заупокойную службу. Не могли сдержать слез и соседи, пришедшие проводить мальчика в последний путь. Отто все очень любили, он был добрый, открытый, веселый. Почему он должен был умереть?

      Женни казалось, что только она знает ответ на этот вопрос. Это наказание за ее грех. От этой мысли она не могла отделаться до конца своей жизни. Она ушла в себя, стала часто молиться, чего раньше почти никогда не делала, односложно отвечала на вопросы. Густав очень опасался, что она так и не отойдет от этого потрясения. Слава Богу, Лизочка пошла на поправку: ухо ее зажило, правда, она потом всю жизнь на это ухо плохо слышала.

      Пятый ребенок

      Прошло какое-то время, и вдруг Женни с ужасом осознала, что беременна, она не сразу это заметила из-за всех переживаний. Какое-то шестое чувство подсказало ей, что это ребенок Петера. Господи! Ну неужели она еще недостаточно расплатилась за всего одну ночь, даже не любви, а просто страсти? Она не знала, как поступить: рассказать все мужу или попытаться скрыть. Она понимала, что в принципе это мог бы быть ребенок Густава, ведь она была близка с мужем примерно в то же время. После долгих, мучительных размышлений она решила пока ничего не говорить. Если ребенок окажется уж очень похожим на Петера, ну что ж, тогда она во всем признается мужу.

      Густав эту новость принял с радостью.

      «Это Бог посылает тебе утешение, ты его заслужила».

      Да, уж, подумала Женни, но ничего не сказала.

      Как ни странно, ее беременность и в самом деле немного разрядила обстановку в доме. Женни начала готовить приданое будущему ребенку. Девочки ей активно помогали. Особенно суетилась Лизочка. Она почему-то была уверена, что родится брат и рассказывала об этом всем подружкам с превеликой гордостью. Хотя в деревне это не было таким уж чудом, практически все семьи были многодетными. Густав, как всегда, трогательно заботился о жене, следил, чтобы она хорошо питалась и много гуляла. Его совершенно не смущал тот факт, что ему уже пятьдесят девять лет, и вновь становиться отцом вроде бы поздновато.

      Как бы то ни было, десятого августа 1925 года Женни родила еще одного сына. Роды были очень тяжелые. У Женни было такое чувство, что она боится рожать этого ребенка. Ее тело как будто стремилось задержать появление на свет нового человека, который может выдать ее тайну. К счастью, малыш казался совсем не похожим на Петера, скорее он был похож на своего деда, отца Женни. Мальчика и назвали Генрихом в его честь.

      И все же это был сын Петера. У Петера на левой лопатке было родимое пятно в форме неправильного шестиугольника. И точно такое же пятно было у ее сына. Когда мальчик подрос, она стала замечать в нем еще какие-то черточки его отца, особенно, быстрый взгляд исподлобья, который он иногда бросал на нее, живо напоминал ей Петера, которого она знала так мало и так много.

      Только теперь Женни поняла, что имел в виду отец, когда говорил, что она погубит себя, выходя замуж за такого человека, как Густав. Ее природная страстность, которая, к ее удивлению, так ярко вспыхнула, когда она была с Петером, тихо дремала где-то глубоко-глубоко, и в ее интимной жизни не проявлялась. Она испытывала к мужу нежность и благодарность, она любила его, ей было с ним хорошо и спокойно, и она не жалела, что ее жизнь сложилась именно так.

      Женни окончательно решила, что ничего не скажет мужу и вовсе не потому, что боялась признаться ему в том, что произошло. Совсем наоборот. Она знала, что он все поймет и будет любить ее и Генриха, несмотря ни на что. Но как же ему будет больно! Нет, она ни на кого не будет перекладывать свою боль, свой грех. Эта тайна умрет вместе с ней. Каждый должен нести свой крест.

***

      Однако, Густав Карлович обо всем догадался сам. Это произошло, когда Генриху было года три. Густав Карлович очень любил этого очаровательного малыша. Он был красивым мальчиком, со светлыми, волнистыми волосами и серыми глазами. Светлые волосы были вполне понятны: отец Женни был блондином, да и у Греты тоже были светлые волосы, но чем-то этот мальчик отличался от всех остальных детей, может быть, необычайно красивым тембром голоса.

      Иногда Густав Карлович замечал, что Женни как-то странно, задумчиво смотрит на него, когда он играет с Генрихом, и отводит взгляд, если случайно встречается с ним глазами.

      Мало-помалу картина стала проясняться, как постепенно проступает изображение на фотографии, когда ее погружают в проявитель. Он вспомнил страшную истерику Женни в ту ночь, когда умер Отто. Ее бессвязные, как ему тогда казалось, выкрики, теперь приобрели свой истинный смысл.