Белла Елфимчева – Остаться человеком. Книга первая (страница 15)
Она поняла, продала свое ожерелье из розового жемчуга, которое муж привез ей с Дальнего Востока, и наняла бывшего флотского фельдшера Михаила Ивановича, который постоянно находился при больном и жил в их доме. Михаил Иванович давно уже вдовел. Дети его обзавелись своими семьями и разъехались кто куда, так что он тоже был рад жить в семье и старался помочь не только Казимиру Ксаверьевичу, но и Анне Васильевне по хозяйству, да и за Сережей присматривал: мальчику только что исполнилось девять лет, так что за ним нужен был глаз да глаз, тем более в такое страшное время.
Муж Анны Васильевны теперь служил на Черноморском флоте на эсминце «Живой». Корабли Черноморского флота участвовали в боях в Босфоре и Средиземном море. С начала 1916 года она не имела от него никаких известий и очень переживала.
***
Сигизмунд приезжал в отпуск незадолго до начала войны. Они так прекрасно провели тогда отпуск в Крыму, в Коктебеле, вместе с Сережей. Неужели она его больше не увидит? Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались снова и снова. Она лихорадочно просматривала газеты, которые сообщали о кораблях, потопленных во время морских баталий. Эсминец «Живой» среди них упомянут не был.
Долгими вечерами, уложив Сережу спать, она писала мужу длинные подробные письма, не зная, получит ли он их, и ответит ли ей когда-нибудь. Но так было легче, создавалась иллюзия общения с дорогим человеком.
По ночам Анна Васильевна молилась: «Господи! Спаси и сохрани его для меня и Сережи. Мы так мало бывали вместе, но я не могу жить без него, а Сереже так нужен отец».
Потом она с трудом засыпала, зарывшись лицом в мокрую от слез подушку. А утром вставала, тщательно умывалась, приводила себя в порядок, будила сына и провожала его в гимназию. Он учился в первом классе мужской гимназии, где преподавал Густав Карлович. Вместе с ним учился и старший сын Штраухов, Густав. Она была рада тому, что у сынишки есть в классе хороший друг, да и Густав Карлович присматривал за мальчиками.
Сама же она бежала в женскую гимназию, где преподавала теперь французский язык. Надо было на что-то жить. Свекор из-за болезни вынужден был отойти от дел. Да и какие теперь дела? Война. Муж? При мысли о муже на глаза навернулись слезы. Нет, нельзя думать ни о чем таком. В классе она должна быть бодрой и сильной. Не у нее одной несчастье. У нее еще есть надежда, а у некоторых ее учениц уже погибли отцы или старшие братья. Всем сейчас тяжело. Она не имеет права распускаться. И она входила в класс, приветливая, элегантно одетая, безупречно владеющая французским языком, как и подобает истинной выпускнице Смольного института благородных девиц.
Иногда Анна Васильевна вместе с Сережей навещала Штраухов. Она любила бывать у них дома. Это был уютный и теплый дом, несмотря на то, что топить было нечем, дрова экономили, как могли, и зимой температура в доме не поднималась выше 15 градусов. Все дети были тепло укутаны. Для Густава Карловича Женни сшила стеганую телогрейку, а они с Анной Васильевной укрывались теплыми пуховыми платками. Все ходили дома в валенках, этой замечательной русской обуви, которая так прекрасно сохраняла тепло. Разве могла себе представить Ани Ромадина в аристократическом доме своего отца в Петербурге, что она будет носить валенки и пуховый платок, да еще радоваться тому, что у нее они есть?
А уж чем приходилось питаться, так об этом разговор особый. Хлеб давали по карточкам, да за ним еще надо было выстоять огромную очередь. Летом запасали картошку и кое-какие овощи.
Анна Васильевна всегда удивлялась изобретательности, с которой Евгения Генриховна умудрялась из этих продуктов готовить нечто вполне привлекательное. Например, она делала очень вкусные лепешки из размятой картошки, сваренной в мундире, куда добавлялось немного муки, поджаренного лука и соли. Все это запекалось в духовке до образования золотистой корочки. Иногда из этого же, с позволения сказать, теста делались пирожки с капустой, а когда еще заваривали морковный чай с сахарином, который Евгения Генриховна получала в госпитале, то это был просто пир.
Вообще Анна Васильевна удивлялась, как ее подруга может работать в госпитале, где столько боли, крови, страданий… Она чувствовала, что ей бы это было не под силу. Но Женни справлялась со всем этим, она обладала невероятной энергией и жизнестойкостью. Как ни странно, но Густав Карлович, будучи уже немолодым человеком, был ей вполне под стать по части оптимизма и жизнелюбия. Анна Васильевна буквально заряжалась в их доме положительными эмоциями.
Сережа тоже очень любил общаться со своими маленькими друзьями. Несмотря на то, что он учился вместе с Густавом, дружил он больше с Отто, который подходил ему по темпераменту. Густав был спокойный, всегда погруженный в какие-то свои мысли, очень серьезный и ответственный, а Сережа и Отто, более живые, подвижные и склонные к юмору, обожали шумные игры, беготню и розыгрыши. Иногда им немного перепадало от Евгении Генриховны, которая любила порядок и считала, что дети в доме должны знать свое место, но они на нее не обижались.
Гретхен уже исполнилось пять лет. И внешне и по характеру она была похожа на обоих Густавов: и на отца, и на брата. Не по возрасту серьезная и рассудительная девочка, она, казалось, всегда знала, что и как надо делать. По манере двигаться и организовывать свою работу она удивительно напоминала Женни ее бывшую кухарку Ванду. Те же экономные размеренные движения, та же продуманность всех действий. Откуда это в ней? – недоумевала Женни, ведь Ванда перестала работать у них, когда Грете было всего три года.
«Это наши сливки», – с гордостью говорила Женни про свою старшую дочь.
Лизе исполнилось два года. Она уже довольно хорошо говорит, очень хорошенькая, темноволосая и темноглазая девчушка, темпераментом явно пошла в маму и Отто. Она очень озорная и веселая, часто звонко смеется. Ее все очень любят и балуют, младшенькая все-таки. Но уж если она плачет, то тоже взахлеб и от всей души. К маме она относится с некоторой опаской, но папу просто обожает. Он отвечает ей взаимностью и позволяет, по мнению Женни, много лишнего. Правда, она не особенно вмешивается в его отношения с младшей дочерью. Ей самой приятно смотреть, как муж возится с малышкой, а та визжит от восторга, подлетая к потолку. Не так часто им удается теперь вот так мирно и весело провести вечер.
А что будет впереди, так об этом даже думать не хочется, просто страшно. Война кажется бесконечной. Раненые поступают и поступают. Сколько же еще людей, молодых, красивых, талантливых, заберет эта война? Женни силится понять, зачем она вообще нужна. Кому стало лучше? Она спрашивала у мужа, ей казалось, что он знает все, но на этот вопрос он ответить не сумел. Этого он тоже понять не мог.
***
Иногда к ним приезжает в гости пастор Тилле. Он живет в немецкой деревне Райхенбах, недалеко от Житомира. Густав Карлович познакомился с ним пару лет назад в библиотеке, они разговорились, потом подружились. Теперь пастор всегда останавливается у них в доме, когда бывает в Житомире по делам. Она не раз слышала, как они говорили о войне, и понимала из их разговоров, что дела на фронте из рук вон, что в стране назревают какие-то перемены, скорее всего не к лучшему. Все толкуют о революции. Если это будет нечто подобное Французской революции, то не дай Бог, чтобы это произошло. Впрочем, может быть, теперь революции уже будут не такими жестокими и кровавыми?
Говорить о войне с Анной Васильевной она не решается. Она знает, как та переживает за мужа. Хорошо все-таки, что Густава не призвали в армию. Вот еще одна положительная сторона их брака. Был бы он моложе, осталась бы она сейчас одна с четырьмя детьми. Об этом ей даже думать страшно.
Анна Васильевна очень страдает, она это чувствует, хотя подруга старается держать себя в руках. Но Женни-то знает, как она любит мужа. Ей самой Сигизмунд Казимирович тоже очень симпатичен. Она улыбнулась, вспомнив, как танцевала с ним на домашних вечеринках под аккомпанемент Анны Васильевны. Как же давно это было! Кажется даже, что в какой-то другой жизни.
Петр и Анюта
Война постепенно входила в каждый дом. В доме Штраухов она объявилась после сильного стука в дверь. Отто побежал открыть дверь и тут же вернулся с сообщением:
«Мама, там какой-то мужик пришел».
«Мужчина», – машинально поправила его Женни и, спохватившись, переспросила: «Какой мужчина?» – и бросилась к двери. За дверью стоял совершенно незнакомый, пожилой человек. Путая русские и украинские слова, он с волнением заговорил:
«Я … это, не знаю, як сказаты…»
«Не волнуйтесь», – подбодрила его Женни. «Я вас внимательно слушаю».
«Там… это… Петро вернулся, ну, который с Анюткой вашей женихался…»
«Так это же замечательно! Что же он сам-то не пришел? Сейчас побегу скажу Анюте…»
«Та погодьте», – прервал ее странный посетитель. «Он трохи не в себе…»
«Что значит не в себе?» – спросила перепуганная Женни.
«Ну, раненый он, сильно, не видит ничего…»
«Как не видит? Слепой что ли? О, Господи, какое несчастье. Надо его сюда привести».
«Та не хочет он. Говорит, нащо я ей такой здався. А у него ж никого на всем свити нема. В мастерскую ж его не возьмут, а значить де ж ему жить».