Белла Елфимчева – Остаться человеком. Книга первая (страница 11)

      «Мама!» – перебила ее Женни. «Я не хочу делать блестящую партию, мне не нужно богатство, и я не желаю жить в праздности. Я хочу, чтобы у меня была крепкая семья, любимый муж, который будет любить меня, и на которого я смогу опереться. Я хочу, чтобы у меня были дети. А ты можешь представить себе лучшего отца, чем Густав?»

      «Не могу», – растерянно произнесла Гертруда. «Но ведь тебе нужен не только отец твоих детей, но и муж».

      «Вот он и будет моим мужем. Мамочка, он безумно меня любит, я же чувствую. Я знаю, что мы будем очень счастливы».

      «Он будет очень счастлив», – расплакалась Гертруда, – «А ты о себе подумала?»

      «Ну, конечно подумала, мамочка. Я просто уверена, что у нас все будет замечательно».

      «Ох, доченька, ты бы еще подумала, что скажет папа…» – Гертруда изменилась в лице, когда подумала о реакции Генриха.

***

      А реакция оказалась такой, какой никто из них даже представить себе не мог. В такой ярости Гертруда видела своего мужа только один раз в жизни, когда Эдгар, он тогда еще учился в гимназии, наверное в шестом классе, изобрел какое-то взрывное устройство, и они с друзьями испытали его во дворе гимназии. Взрыв оказался таким сильным, что на первом этаже вылетели стекла, и это было просто чудо, что никто серьезно не пострадал. Гертруда навсегда запомнила этот кошмарный день. До этого она даже представить себе не могла, что ее всегда сдержанный муж может впасть в такую ярость. Эдгару тогда крепко досталось, и это был единственный раз, когда Генрих поднял руку на своего сына.

      И вот сейчас эта сцена повторилась, правда, до драки дело не дошло.

      Когда герр Штраух пришел к ним, чтобы просить руки Женни, и Гертруда с ужасом заметила, что у мужа побелели глаза, она сразу вспомнила историю с Эдгаром, и все поплыло у нее перед глазами. Потом они услышали примерно то, что Густав себе и представлял. Ему нечего было возразить, поэтому он выслушал все молча. Женни тоже молчала. Когда Генрих немного выдохся, Густав, стараясь держать себя в руках, сказал:

      «Господин Вагнер, я не ожидал услышать что-то другое, я понимаю вас. На вашем месте я наверное говорил бы то же самое. Но что же делать мне? Я действительно бесконечно люблю вашу дочь. Я не осмелился бы сделать ей предложение, но я чувствую, что она хочет быть моей женой. Я не знаю, что она нашла во мне, но единственное, в чем я могу вас заверить, это то, что я сделаю все, чтобы она была счастлива».

      «Но как же вы могли вскружить голову девочке, которая вам в дочери годится? Не скрою, я всегда считал вас порядочным человеком, мне было интересно в вашем обществе, но я не могу допустить, чтобы моя дочь погубила себя, став женой человека, который вдвое старше ее».

      Но тут свое слово сказала Женни. На протяжении всего разговора она не произнесла ни слова, только была очень бледна. Она встала со стула и выпрямилась. Теперь ее глаза были на уровне глаз ее отца, который сидел напротив нее. (Слава Богу, что он сидит, мелькнула в ее голове дурацкая мысль, а то пришлось бы задирать голову).

      «Папа», – с достоинством произнесла она. «Я очень тебе благодарна, что ты так обо мне беспокоишься, но позволь мне самой решать свою судьбу. Я выйду замуж за того, за кого хочу я, и позволь мне извиниться за тебя перед герром Штраухом за все, что ему пришлось тут выслушать. Он этого не заслужил».

      С этими словами она вышла из комнаты с гордо поднятой головой.

      Несколько минут в комнате стояла гробовая тишина. Генрих был ошеломлен. Даже хорошо зная характер своей младшей дочери, такого он не ожидал. Гертруда была парализована страхом, не зная, чего можно ожидать от мужа, который сейчас производил впечатление человека, перед которым внезапно выросла стена. Густав, тоже не ожидавший от Женни такого мужества, был потрясен и не знал, что делать дальше.

      Первым молчание нарушил Генрих:

      «Вот видите», – обратился он к Густаву, – «что вас ожидает, если вы на ней женитесь. Но своего согласия на этот брак я все равно не дам».

      Густав поднялся, говорить больше было не о чем.

      «Позвольте мне уйти, доктор».

      Генрих только кивнул, говорить он не мог.

      Густав поцеловал руку Гертруде и тихо произнес: «Простите меня».

      Он вышел на улицу. Шел дождь. Он его не замечал. Вот это характер, подумал он о Женни. Он не представлял, что теперь будет с ними, но даже то, что он встретил такую девушку, и она, не понятно почему, полюбила его, уже было счастьем.

      А Женни убежала в свою комнату и заперлась там. Ее била дрожь, потом началась настоящая истерика, впервые в жизни. Гертруда, видимо, почувствовала, что-то неладное и поднялась в комнату Женни. Она слышала рыдания дочери, и сама отчаянно плакала под дверью, но на просьбы открыть дверь Женни не откликнулась.

      Когда Гертруда пришла в свою спальню, надеясь, что муж уже уснул, она застала его сидящим в кресле с трубкой в зубах. Это был плохой знак. Генрих курил, только когда был очень расстроен, а чтобы он курил в спальне, она вообще не могла припомнить. Он поднял на жену измученные глаза и с усилием произнес:

      «Она погубит себя, Труди, а ведь она прекрасная женщина. У нее такие задатки».

      Честно говоря, Гертруда не очень поняла, что он имел в виду, но спрашивать не решилась.

      Дерзкий план

      На следующий день Женни встала рано и ушла из дома, когда родители еще спали. Ей надо было многое обдумать. Хорошо, что дождь уже кончился. Стоял довольно теплый осенний день, светило солнце, улицы были еще мокрыми от ночного дождя. Она зашла в сквер и долго сидела на скамейке, думая о чем-то своем. Она должна была встретиться с Густавом, но у него уроки закончатся только в двенадцать часов, а сейчас еще нет и девяти. Ей было жаль его, ему столько пришлось выслушать от ее отца, а ведь он ее даже ни разу не поцеловал.

      Она не спала всю ночь, размышляя, что делать дальше. Теперь у нее созрел план, но надо было подумать, как лучше преподнести его Густаву. Он действительно очень порядочный человек, а ее план требовал известной дерзости… Но ведь он любит ее, и другого выхода у них нет. Так что, если они хотят быть вместе, придется через что-то переступить.

      Женни с трудом дождалась двенадцати часов и направилась к гимназии. Она увидела его издалека, когда он еще не мог видеть ее (он был близорук, но на улице пенсне не носил). По его усталому виду она поняла, что он тоже не спал всю ночь. Наконец он увидел ее, и лицо его осветилось широчайшей улыбкой.

      «Женни! Надо ли говорить, как я счастлив вас видеть?»

      «Тебя», – отчетливо произнесла она. «Я тоже очень рада тебя видеть».

      Этим «ты» она как бы подчеркнула, что их отношения получили новое развитие. Он наконец решился и осторожно поцеловал ее упругую, румяную щечку. Она не отпустила его, обняла и протянула ему губы. Ну и что ему оставалось делать?

      Это действительно очень приятно, подумала Женни, Отто не зря говорил, что это потрясающе. Видимо, она наконец доросла.

      Да, пожалуй, она поведет его по жизни, а не он ее, подумал в это время Густав, но он был готов идти за ней, куда угодно.

      «Ты знаешь», – вдруг сказала она. «Я ужасно проголодалась, я сегодня еще не ела».

      «Какой ужас! Ты же помрешь с голоду, как динозавр».

      И он повел ее в маленький ресторанчик, куда любил ходить с друзьями. Они долго сидели там, пили легкое вино, ели какие-то вкусности и говорили, говорили… Она поведала ему свой план, который поначалу поверг его в шок, а потом показался вполне разумным. Она предложила ему написать прошения в Министерства образования соседних стран с целью предоставления ему вакансии преподавателя немецкого языка и литературы в гимназии.

      Когда ты получишь ответы, мы выберем что-нибудь подходящее и уедем, а там начнем нашу семейную жизнь.

      «А как же твои родители?» – растерянно спросил он.

      «А родителям придется смириться с нашим решением. Я уверена, что когда они увидят, что у нас все хорошо, они нас поймут и простят. Не сердись на моего отца. Он хороший человек. Просто привык у себя дома командовать».

      «Да я не сержусь. Я думаю, окажись я на его месте, я бы еще не такое устроил».

      Она долго пристально смотрела на него.

      «Ты добрый», – протянула она. «Вот за это я тебя и люблю».

      Потом он проводил ее домой.

      На следующий день он написал письма в министерства образования Австрии, Германии и России.

Глава 3

Дела семейные

1911 г. Житомир

      Житомир, 1911 год, разгар лета. Если бы мы подошли к зданию мужской гимназии, то увидели бы стайки веселых гимназистов, выбегающих во двор. В углу двора они швыряют в кучу свои ранцы и устраивают вокруг них танец дикарей.

      Смотреть на это немного странно, потому что гимназисты уже достаточно взрослые юноши, лет 18-19-ти. Но ведь сегодня 28 июня, и они сдали последний экзамен – немецкий язык. Через два дня в актовом зале им торжественно вручат аттестаты зрелости. Потом начнется взрослая жизнь, полная трудностей, забот и переживаний, но сегодня им еще так хочется побыть детьми.

      Вскоре из гимназии выходят учителя во главе с директором гимназии, Иваном Федоровичем Смоленским. Смоленский обращается к одному из учителей, невысокому крепкому человеку в пенсне: