Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 7)

Надо же, Рэдклифф! Я терпеть не могла имя мужа, и мне казалось, что тот разделяет мои чувства. Но, вместо того чтобы выразить неодобрение, он, как школьник, расплылся в глупой улыбке.

– Не знала, что вы знакомы, – сказала я, наконец пристроив свой бокал за вазой с сухими цветами.

– О да, – сказала леди Баскервиль; Эмерсон продолжал взирать на нее с идиотской улыбкой. – Мы не виделись несколько лет, но когда-то, в дни пылкой юности, когда нас обуревали страсти, – я хочу сказать, страсть к истории Древнего Египта, – мы были весьма дружны. Я тогда только обручилась. Возможно, я была слишком молода для замужества, но мой дорогой Генри совершенно меня покорил.

Она промокнула глаза платком с черной каймой.

– Полно, полно, – сказал Эмерсон тоном, каким он порой говорил с Рамсесом. – Не падайте духом. Время поможет вам справиться с горем.

И это говорил человек, который сворачивался как еж, когда ему приходилось, как он говорил, «выходить в общество», и который ни разу в жизни не произнес ни одной светской любезности! Эмерсон придвинулся к ней ближе. Еще мгновение, и он участливо похлопает ее по плечу.

– Истинно так, – сказала я. – Леди Баскервиль, сдается, вы очень устали, да и погода оставляет желать лучшего. Я надеюсь, вы не откажетесь поужинать с нами? Совсем скоро подадут ужин.

– Благодарю вас. – Леди Баскервиль отняла платок от лица – мне он показался совершенно сухим – и улыбнулась, обнажив зубы. – Я не смею злоупотреблять вашим гостеприимством. Я остановилась поблизости, у друзей, и они будут ждать меня к ужину. Поистине, я не пришла бы без приглашения, нарушив все приличия, если бы мне не нужно было так срочно поговорить с вами. Я здесь по делу.

– Поистине, – сказала я.

– Поистине, – эхом отозвался Эмерсон, и в его голосе прозвучала вопросительная интонация; хотя я уже знала, что привело сюда нашу гостью. Эмерсон называет это поспешными выводами, я – простой логикой.

– Да, – сказала леди Баскервиль. – И я немедленно перейду к самой сути, чтобы не отрывать вас от домашних дел. Из вашего вопроса о бедном Алане я поняла, что вы au courant[1] относительно ситуации в Луксоре?

– Мы с интересом следим за развитием событий.

– Мы? – Блестящие черные глаза обратились ко мне с выражением, исполненным любопытства. – Ах да, кажется, я слышала, что миссис Эмерсон интересуется археологией. Тем лучше. Тогда мой рассказ не утомит ее.

Я извлекла бокал с виски из-за вазы.

– Ни в коем случае, – сказала я.

– Вы слишком добры ко мне. Возвращаясь к твоему вопросу, Рэдклифф: бедный Алан исчез без следа. Вся эта история окутана мрачной тайной. Я не могу думать о ней без содрогания.

Снова показался изящный платок. Эмерсон снова закудахтал. Я ничего не сказала и продолжала пить виски молча, как и подобает настоящей леди.

Наконец, леди Баскервиль возобновила свой рассказ.

– Я бессильна разгадать тайну исчезновения Алана, но надеюсь справиться с другим делом, которое может показаться незначительным в сравнении с человеческой жизнью. Однако оно представляло огромную важность для моего бедного покойного мужа. Гробница, Рэдклифф! Гробница!

Наклонившись вперед, она сжала руки. Губы ее были полуоткрыты, грудь вздымалась; она пронзила Эмерсона пристальным взглядом своих черных глаз, а тот смотрел на нее как зачарованный.

– Да, вы правы, – сказала я. – Гробница. Насколько нам известно, леди Баскервиль, работы остановились. И вы опасаетесь, что рано или поздно захоронение будет разграблено и все усилия вашего мужа окажутся напрасными.

– Совершенно верно! – Теперь леди обратила свои сжатые руки, губы, грудь и все остальное в мою сторону. – Я преклоняюсь перед вашим по-мужски логическим складом ума, миссис Эмерсон. Именно это я и пыталась столь путано объяснить.

– Я так и поняла, – сказала я. – И что вы хотите от моего мужа?

Тут леди Баскервиль ничего не оставалось, как перейти к сути вопроса. Бог знает, сколько бы времени ей потребовалось, будь у нее возможность беспрепятственно продолжать свою болтовню.

– Я хочу, чтобы он возглавил раскопки, – сказала она. – Работы нужно продолжить, и немедленно. Я искренне убеждена, что мой дорогой Генри не сможет спать спокойно, пока его труд – возможно, вершина его профессиональной деятельности – находится под угрозой. Это будет достойным памятником одному из лучших…

– Да-да, вы говорили об этом в интервью «Йелл», – перебила я. – Но почему вы приехали к нам? Разве в Египте не найдется ученого, который мог бы взяться за эту задачу?

– Но я выбрала вас! – воскликнула она. – Уверена, что Генри, как и я, в первую очередь обратился бы именно к Рэдклиффу.

Леди Баскервиль не попалась в мою ловушку. Эмерсон пришел бы в страшную ярость, признайся она, что он – ее последняя надежда. И она была безусловно права: Эмерсон – лучший специалист в своей области.

– Что думаешь, Эмерсон? – спросила я.

Признаюсь, в ожидании ответа сердце мое забилось быстрее. Меня одолевали самые разные чувства. Думаю, вы догадались, какого мнения я была о леди Баскервиль, и мысль о том, что мой муж проведет остаток зимы в ее обществе, меня совсем не привлекала. Но, наблюдая каждый вечер за его страданиями, я понимала, что не смогу встать у него на пути, если он изъявит желание принять ее предложение.

Эмерсон встал и пристально посмотрел на леди Баскервиль. Его чувства явственно читались у него на лице. Он был похож на узника, которого внезапно помиловали после долгих лет заточения. Затем его плечи обмякли.

– Это невозможно, – произнес он.

– Но почему? – спросила леди Баскервиль. – В завещании моего дорогого мужа оговорена отдельная сумма на завершение любых работ, которые были начаты на момент его кончины. Все члены экспедиции, за исключением Алана, по-прежнему находятся в Луксоре и готовы продолжать. Правда, должна сказать, рабочие проявили удивительную несговорчивость и не хотят возвращаться в гробницу; но что возьмешь с этих суеверных созданий…

– Дело не в этом, – сказал Эмерсон, махнув рукой. – Нет, леди Баскервиль, дело не в Египте. У нас маленький ребенок. Было бы слишком рискованно взять его с собой в Луксор.

Наступила тишина. Высоко очерченные брови леди Баскервиль поднялись еще выше; на лице ее читался вопрос, который она, будучи слишком хорошо воспитана, не осмеливалась произнести вслух. В самом деле, на первый взгляд причина его отказа могла показаться совершенно незначительной. Большинство мужчин, получив подобное предложение, без колебаний избавились бы от полдюжины жен и детей, чтобы принять его. Возможно, именно потому, что эта мысль даже не пришла Эмерсону в голову, я набралась решимости совершить самый благородный поступок в моей жизни.

– Не беспокойся, Эмерсон, – сказала я и, откашлявшись, продолжила с твердостью, которая, если позволите, делала мне бесспорную честь: – У нас с Рамсесом все будет прекрасно. Мы будем писать тебе каждый день…

– Писать! – Эмерсон резко обернулся; синие глаза пылали, лоб пересекли глубокие складки. Случайный наблюдатель подумал бы, что он в ярости. – Что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что я никуда без вас не поеду.

– Но ведь… – начала я с замирающим сердцем.

– Не говори глупостей, Пибоди. Это не обсуждается.

Если бы в этот момент я не испытывала глубокое удовлетворение по другим причинам, одного взгляда на лицо леди Баскервиль было бы достаточно, чтобы возрадоваться. Ответ Эмерсона застал ее врасплох, и я почувствовала истинное удовольствие от того, с каким удивлением она изучала меня в попытках найти хоть малейшие признаки привлекательности, из-за которых мужчине трудно со мной расстаться.

Она пришла в себя и с некоторым колебанием сказала:

– Если вы опасаетесь, что ребенку не предоставят достойный уход…

– Нет-нет, – сказал Эмерсон, – дело совсем не в этом. Мне очень жаль, леди Баскервиль. Что вы думаете о Питри?

– О, это ужасный человек! – Леди Баскервиль содрогнулась. – Генри не выносил его: такой грубый, самонадеянный, вульгарный.

– Тогда Навиль.

– Генри был очень невысокого мнения о его способностях. Кроме того, насколько я знаю, он связан обязательствами с Фондом исследования Египта.

Эмерсон предложил еще несколько кандидатов. Все были отвергнуты. Однако леди не уходила, и я попыталась предугадать ее очередной маневр. Я надеялась, что она сделает следующий шаг или уйдет; я была страшно голодна, так как за чаем у меня совершенно пропал аппетит.

И снова мой несносный, но небесполезный ребенок спас меня от нежеланной гостьи. Каждый вечер мы неизменно приходили к Рамсесу пожелать ему спокойной ночи. Эмерсон читал ему, у меня были свои обязанности. Мы опаздывали, а терпение не относилось к числу очевидных добродетелей Рамсеса. Он решил, что прождал нас достаточно, и решил отправиться на поиски. Не знаю, как на сей раз ему удалось ускользнуть от няни и прочих слуг, – в этом искусстве он достиг несравненных высот. Дверь гостиной распахнулась с такой силой, что казалось, на пороге возникнет фигура геркулесовых пропорций. Однако Рамсес в белой ночной рубашечке, с влажными кудрями, обрамляющими сияющее лицо, произвел не менее сильное впечатление. Не ребенок, а сущий ангел – ему не хватало лишь крыльев для полного сходства со смуглыми херувимами Рафаэля.

Обеими руками Рамсес прижимал к щуплой груди большую папку. Это была рукопись «Истории Египта». Как обычно, он был сосредоточен на своей главной задаче, поэтому лишь скользнул по гостье взглядом, прежде чем направиться к отцу.