Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 6)

– Западные горы невозможно обыскать, – оборвал меня Эмерсон. – Ты же знаешь, что они из себя представляют: обрывистые скалы, изрезанные глубокими впадинами и ущельями.

– Так ты думаешь, он еще жив?

– Да. Безусловно, будет трагическим совпадением, если окажется, что он погиб от несчастного случая так скоро после кончины сэра Генри. Газеты снова примутся трубить о проклятиях. Но такие совпадения случаются, особенно когда человек не в себе…

– Возможно, он уже в Алжире, – сказала я.

– В Алжире? Во имя всего святого, что ему там делать?

– В Алжире расквартирован Французский Иностранный легион. Говорят, в нем служит полным-полно убийц и преступников, скрывающихся от правосудия.

Эмерсон поднялся. Я обрадовалась, когда заметила, что он утратил меланхоличный вид, а глаза его загорелись. От моего взгляда не ускользнуло и то, что, несмотря на четыре года относительного бездействия, мой муж по-прежнему силен и полон энергии. Прежде чем играть с Рамсесом, он снял сюртук и стоячий воротничок. Вид у него был всклокоченный, совсем как в те дни, когда археолог со спутанными космами впервые пленил мое сердце. Я решила, что, если мы немедленно отправимся наверх, у нас останется время перед тем, как придет пора переодеваться к ужину.

– Пора спать, Рамсес, няня ждет, – сказала я. – Можешь взять с собой последнее пирожное.

Рамсес окинул меня долгим задумчивым взглядом. Затем повернулся к отцу, который малодушно произнес:

– Беги, мой мальчик. Когда устроишься в кроватке, папа почитает тебе две главы из «Истории Египта».

– Осень холофо, – сказал Рамсес. Он величаво кивнул мне, совсем в духе своего царственного тезки. – Ты плидефь позелать мне фпокойной ночи, мама?

– Ну конечно, – сказала я.

Когда он вышел из комнаты, прихватив вместе с пирожным книгу по зоологии, Эмерсон принялся расхаживать по комнате взад-вперед.

– Наверное, ты хочешь еще чая.

Вообще-то я рассчитывала, что на мое предложение он ответит отказом. Эмерсон, как и все мужчины, с легкостью поддается на самые грубые уловки. Вместо этого он проворчал:

– Лучше виски с содовой.

Эмерсон редко употребляет горячительные напитки. Стараясь скрыть свою обеспокоенность, я спросила:

– Что-то не так?

– Да не что-то – все. Все не так, Амелия.

– Студенты опять проявили себя не с лучшей стороны?

– Нет, вряд ли они могут быть еще бестолковее. Должно быть, эта газетная шумиха вокруг Луксора не дает мне покоя.

– Я понимаю.

– Конечно, понимаешь! Ты страдаешь от того же недуга, причем сильнее меня, ведь я пусть и отчасти, но все же по роду своей деятельности связан с нашей любимой профессией. Я как ребенок, который прижимается носом к витрине игрушечной лавки, но тебе не позволено даже пройти мимо.

Такая сентиментальность для Эмерсона была столь несвойственна – он никогда не изъясняется в подобном стиле, – что я с трудом удержалась, чтобы не обнять его. Однако он не нуждался в сочувствии. Он нуждался в лекарстве от скуки, и я не смогла ему помочь.

– А мне не удалось организовать для тебя даже жалкое подобие раскопок, – с горечью сказала я. – После сегодняшних событий леди Кэррингтон с величайшим удовольствием отвергнет любую нашу просьбу. Я сама виновата – не смогла совладать с собой.

– Не говори глупостей, Пибоди, – простонал Эмерсон. – Нет человека, который бы мог пробиться через непроходимую тупость этой дамочки и ее супруга. Я предупреждал, что не стоит и пытаться.

Эта прочувственная благородная речь растрогала меня до слез. Заметив это, Эмерсон добавил:

– Предлагаю вместе со мной утешиться небольшой дозой спиртного. Я вообще-то не сторонник топить горе в вине, но сегодня у нас обоих выдался непростой день.

Я взяла предложенный мне бокал и представила, в какой ужас пришла бы леди Кэррингтон от этого образца совсем не женского поведения. Дело в том, что я не переношу шерри и люблю виски с содовой.

Эмерсон поднял бокал. Уголки его рта приподнялись в ободряющей ироничной улыбке.

– Твое здоровье, Пибоди. Мы справимся, как справлялись и прежде со всеми прочими невзгодами.

– Несомненно. Твое здоровье, дорогой Эмерсон.

Торжественно, как будто выполняя некий ритуал, мы выпили.

– Через пару лет, – сказала я, – можно подумать о том, чтобы взять Рамсеса с собой. Наш сын отличается возмутительно крепким здоровьем и в силу своего заведомого превосходства не оставит египетской мошкаре и хворям ни единого шанса.

Попытка пошутить оставила моего мужа равнодушным. Он покачал головой.

– Мы не можем так рисковать.

– Но рано или поздно мы все равно отправим его в школу, – возразила я.

– Не вижу в этом смысла. Дома мы дадим ему образование куда лучше, чем в любом из этих отвратительных заведений, называемых приготовительными школами. Ты знаешь мое мнение о них.

– В Англии должно быть хотя бы несколько приличных школ.

– Ерунда. – Эмерсон проглотил остатки виски. – И довольно об этом печальном предмете. Давай пойдем наверх и… – Он протянул мне руку.

Я уже собиралась взять ее, когда дверь открылась и на пороге предстал Уилкинс. Когда Эмерсон пребывает в романтическом настроении, он крайне болезненно реагирует на любые вмешательства.

– Будьте вы прокляты, Уилкинс! – вскричал мой супруг. – Как вы смеете к нам врываться? Что вам нужно?

Наши слуги нисколько не боятся Эмерсона. Те, кто не сбегают после первых нескольких недель истерик и воплей, знают его как добрейшей души человека.

– Прошу прощения, сэр, – спокойно сказал Уилкинс. – С вами и миссис Эмерсон хочет поговорить одна леди.

– Леди?

Как за ним водилось в задумчивости, Эмерсон потрогал ямочку на подбородке.

– Кто, черт возьми, это может быть?

В голове у меня мелькнула безумная мысль. Вдруг это леди Кэррингтон вернулась с намерением отомстить? И прямо сейчас стоит в холле с корзинкой тухлых яиц или миской грязи? Предположение, конечно, абсурдное: у нее не хватит воображения на что-либо подобное.

– И где эта леди? – осведомилась я.

– Ждет в холле, мадам. Я предложил ей пройти в малую гостиную, но…

Уилкинс завершил свой доклад, слегка пожав плечами и приподняв бровь. Леди отказалась подождать в гостиной. Это указывало на то, что дело у нее срочное, и я поняла, что подняться наверх уже точно не удастся.

– Будьте любезны, Уилкинс, проводите ее сюда, – сказала я.

Дело оказалось более срочным, чем я предполагала. Уилкинс едва успел отступить в сторону, пропуская ее. Дама уже приближалась к нам, когда он с опозданием объявил:

– Леди Баскервиль.

Глава 2

Его слова поразили меня с почти сверхъестественной силой. Когда я увидела эту неожиданную гостью, о которой только что думала и говорила (надо сказать, совсем не лестно), мне показалось, что передо мной не живая женщина, а видение, плод затуманенного рассудка.

Должна признаться, многие бы и в самом деле приняли ее за видение – видение воплощенной красоты, позирующей для портрета горя. От макушки до кончиков крошечных туфелек она была облачена исключительно в черное. Ума не приложу, как, невзирая на погоду, ей удалось не запачкать свое одеяние, но на ее блестящих шелковых юбках и прозрачных накидках не было ни единого пятнышка. Сверху донизу ее платье было густо расшито черными бусинами; тускло поблескивая, они спускались от лифа и прятались в складках пышной юбки. Вуали почти достигали пола. Она отбросила ту, что закрывала ей лицо, и его бледный овал предстал перед нами, обрамленный облаком прозрачных складок. Высоко очерченные брови над черными глазами придавали ей бесхитростно-удивленный вид. На щеках не было ни кровинки, что особенно контрастировало с ярко-алыми губами – в этом было что-то необычайно пугающее, отчего на ум приходили демонически прекрасные ламии и вампиры из легенд.

Надо сказать, что этим мыслям сопутствовали и другие – о моем грязном неприглядном платье и о том, заглушает аромат виски запах заплесневелой кости или наоборот. И, хотя меня нелегко смутить, мне все же сделалось неловко. Я поняла, что пытаюсь спрятать наполовину полный бокал виски за диванной подушкой. Могло показаться, что наше изумление – Эмерсон, как и я, застыл в остолбенении – длилось целую вечность, но думаю, прошло не больше пары секунд, прежде чем я пришла в себя. Я встала, поприветствовала нашу гостью, отпустила Уилкинса, предложила ей стул и чашку чая. Дама приняла мое приглашение сесть, но от чая отказалась. Затем я принесла ей свои соболезнования в связи с недавней утратой, добавив, что смерть сэра Генри – большая потеря для науки.

Мое замечание вывело Эмерсона из оцепенения, на что я и рассчитывала, хотя, как ни странно, в кои-то веки он проявил несвойственную себе деликатность и удержался от нелестного комментария в адрес сэра Генри относительно его некомпетентности в вопросах египтологии. Эмерсон придерживался мнения, что ничто, даже сама смерть, не может оправдать недостаток образованности.

И все же ему не хватило такта, чтобы согласиться с моим комплиментом или добавить несколько слов от себя.

– Э-э… Гм-м, – сказал он. – Весьма печально. Мои соболезнования. Так куда запропастился Армадейл, прах его возьми?

– Эмерсон, – воскликнула я, – сейчас не время…

– Прошу вас, не извиняйтесь. – Дама подняла изящную белую руку, украшенную огромным траурным кольцом, свитым, надо полагать, из волос покойного сэра Генри. С очаровательной улыбкой она обратилась к моему мужу: – Я слишком хорошо знаю доброе сердце Рэдклиффа, чтобы обращать внимание на его резкие манеры.