Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 8)

– Ты обесял мне пофитать, – сказал он.

– Да-да, конечно. – Эмерсон забрал у него папку. – Я скоро приду, Рамсес. Возвращайся к няне.

– Нет, – спокойно сказал Рамсес.

– Что за ангелочек! – воскликнула леди Баскервиль.

Я намеревалась было возразить и заменить эту характеристику другой, более точной, как вдруг Рамсес сказал сладким голоском:

– А вы холофенькая.

Леди Баскервиль покраснела и заулыбалась. Она ведь не знала, что этот, на первый взгляд, очевидный комплимент – на самом деле не что иное, как простая констатация факта, и никоим образом не является выражением одобрения или неодобрения Рамсеса. Заметив, что сын чуточку выпятил нижнюю губу и назвал гостью «хорошенькой», а не «красивой» (разницу между этими характеристиками Рамсес понимал прекрасно), я начала подозревать, что с редкой проницательностью, столь удивительной для ребенка его возраста (это качество он унаследовал от меня), он не вполне доверял леди Баскервиль, и, если направить разговор в нужное русло, он заявит об этом с присущей ему прямотой.

К сожалению, прежде чем я успела выбрать подходящий момент, его отец снова велел ему вернуться к няне, и Рамсес с холодной расчетливостью – столь неотъемлемой чертой его характера – решил использовать нашу гостью в личных целях. Подбежав к ней, он сунул палец в рот (от этой привычки я отучила его уже в раннем возрасте) и пристально посмотрел ей в глаза.

– Офень холофенькая леди. Ламсес останется с тобой.

– Гнусный лицемер, – сказала я. – Поди прочь.

– Прелестный ребенок, – замурлыкала леди Баскервиль. – Малыш, хорошенькой леди нужно уходить. Она бы осталась, но ей пора. Поцелуй-ка меня на прощанье.

Она не попыталась взять его на колени, а наклонилась и подставила гладкую белую щеку.

Рамсес с нескрываемым раздражением – ведь ему не удалось освободиться от необходимости вернуться в постель – громко поцеловал ее, оставив влажный отпечаток на гладком слое перламутровой пудры.

– Я пойду, – заявил Рамсес, всем своим видом излучая оскорбленное достоинство. – Я зду тебя, папа. И тебя, мама. Отдай мою книгу.

Эмерсон покорно вернул рукопись, и Рамсес удалился. Леди Баскервиль встала.

– Мне тоже пора, – сказала она с улыбкой. – Примите мои глубочайшие извинения за беспокойство.

– Ну что вы, что вы, – сказал Эмерсон. – Жаль, что я не смог быть вам полезным.

– Мне тоже очень жаль. Но теперь я понимаю причину твоего отказа. Познакомившись с твоим прелестным ребенком и очаровательной женой… – Она наградила меня улыбкой, я ответила тем же. – Я вижу, почему мужчина, ведущий такую приятную семейную жизнь, не хочет променять ее на опасности и неудобства Египта. Мой милый Рэдклифф, ты стал настоящим домоседом. Это прекрасно! Образцовый семьянин! Я рада, что ты наконец остепенился после бурных лет холостяцкой жизни. Я ни в коем случае не осуждаю тебя. Конечно, никто из нас не верит в проклятия и всякие россказни, но в Луксоре и правда творится что-то странное, и только бесстрашный, отважный, свободный духом человек готов подвергнуть себя подобной опасности. Прощай, Рэдклифф. Миссис Эмерсон, чрезвычайно рада была познакомиться с вами. Нет, прошу, не провожайте меня. Я и так вас обеспокоила.

Перемена, произошедшая с ней во время этой речи, была удивительна. Мягкий, журчащий голос зазвучал резко и уверенно. Не переводя дух, она выстреливала чеканные фразы, словно пули. Лицо Эмерсона залилось краской, он пытался вставить хоть слово, но безуспешно. Леди выскользнула из комнаты в окружении черных накидок, которые походили на грозовое облако.

– Черт возьми! – сказал Эмерсон и топнул ногой.

– Она держалась очень грубо, – согласилась я.

– Грубо? Напротив, она старалась изложить неприятные факты как можно деликатней. «Образцовый семьянин»! «Наконец остепенился»! Боже мой!

– И ты решил говорить как мужчина, – раздраженно сказала я.

– Удивительно! Ведь я не мужчина, а замшелый домосед, лишенный решимости и отваги…

– Ты реагируешь именно так, как она и рассчитывала! – воскликнула я. – Неужели ты не видишь, как злонамеренно каждое ее слово? Еще бы намекнула, что…

– Что я держусь за дамскую юбку. Правда, истинная правда. Она удержалась из вежливости.

– Ах, стало быть, ты так думаешь?

– Конечно нет, – сказал Эмерсон с непоследовательностью, которую мужчины обнаруживают в ходе спора. – Хотя ты и пытаешься…

– А ты пытаешься притеснять меня. Если бы не мой сильный характер…

Дверь гостиной отворилась.

– Ужин подан, – сказал Уилкинс.

– Попросите кухарку задержаться на пятнадцать минут, – сказала я. – Мы должны пожелать Рамсесу спокойной ночи, Эмерсон.

– Да-да. Я почитаю ему, а ты пока переоденешь это отвратительное платье. Я отказываюсь ужинать с женщиной, которая выглядит как английская матрона и источает ароматы компостной ямы. Как тебе не стыдно говорить, что я тебя притесняю?

– Я сказала, что ты пытаешься. Ни тебе, ни какому другому мужчине это никогда не удастся.

Уилкинс отступил, чтобы дать нам пройти.

– Благодарю вас, Уилкинс, – сказала я.

– К вашим услугам, мадам.

– Что касается дамской юбки…

– Простите, мадам?

– Я обращалась к профессору Эмерсону.

– Да, мадам.

– Про дамскую юбку говорил я, – огрызнулся Эмерсон, пропустив меня по лестнице вперед. – И я от своих слов не отказываюсь.

– Тогда почему бы тебе не принять предложение леди Баскервиль? Я вижу, ты прямо-таки сгораешь от нетерпения. Какие чудесные вечера ждут вас в Египте при ласковом свете луны…

– Не говори глупостей, Амелия. Бедняжка не вернется в Луксор – с этим местом у нее связаны слишком тяжелые воспоминания.

– Ха! – Я резко рассмеялась. – Наивность мужчин не устает меня поражать. Конечно же, она вернется. Тем более если там будешь ты.

– Я не собираюсь никуда ехать.

– Тебя никто не удерживает.

Мы поднялись на второй этаж. Эмерсон повернул направо в сторону детской. Я решительно двинулась налево, к нашим спальням.

– Ты скоро? – спросил он.

– Приду через десять минут.

– Очень хорошо, дорогая.

Мне понадобилось меньше десяти минут, чтобы сорвать с себя серое платье и облачиться в другое. Когда я зашла в детскую, в комнате было темно, горела лишь одна лампа, при свете которой Эмерсон читал вслух. Рамсес, лежа в кроватке, с пристальным вниманием изучал потолок. Со стороны эта семейная сцена представляла собой умилительное зрелище, если бы не смысл произносимых слов.

– Анатомические особенности ран, включающие в себя глубокий пролом лобной кости, разбитую глазницу и скуловую кость, а также удар копья, который размозжил сосцевидный отросток височной кости и поразил первый шейный позвонок, позволяют нам восстановить картину гибели царя.

– А, мумия Секененры, – сказала я. – Вы уже так продвинулись?

Маленькая фигурка произнесла из кроватки задумчивым голосом:

– Мне казется, сто его умелсвили.

– Что? – спросил Эмерсон, озадаченный последним словом.

– Умерщвили, – перевела я. – Соглашусь с тобой, Рамсес. Человек, чей череп размозжен множественными ударами, вряд ли умер своей смертью.

Но Рамсес был глух к сарказму.

– Я хосю сказать, – настаивал он, – сто его убили его плиблизенные.

– Исключено, – воскликнул Эмерсон. – Питри тоже выдвигал эту абсурдную гипотезу, но это невозможно, поскольку…

– Достаточно, – вмешалась я. – Уже поздно, и Рамсесу пора спать. Кухарка будет вне себя, если мы тотчас не спустимся вниз.

– Ну что ж. – Эмерсон склонился над кроваткой. – Спокойной ночи, мой мальчик.

– Спокойной носи, папа. Думаю, здесь замесана леди из галема.

Я схватила Эмерсона за руку и подтолкнула его к двери, прежде чем он мог развить это интересное предположение.