Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 9)

Завершив свою часть ежевечернего ритуала (я опущу его описание, ибо оно вряд ли что-то добавит к моему рассказу), я последовала за Эмерсоном.

– Право, – сказала я, взяв мужа под руку, – иногда мне кажется, что Рамсес чересчур развит для своих лет. Интересно, он знает, что такое гарем? Пожалуй, не стоит читать ребенку на ночь о таких зверствах – вряд ли это благотворно влияет на нервы.

– У Рамсеса стальные нервы. Не волнуйся, он будет спать сном праведников, а к завтраку предъявит нам готовую теорию.

– Эвелина будет рада взять его на зиму.

– Опять ты об этом? Неужели ты настолько лишена материнского инстинкта, что подумываешь бросить собственного ребенка?

– Похоже, мне приходится выбирать между ребенком и мужем.

– Нет, ни в коем случае. Никто никого не бросает.

Мы заняли свои места за столом. Под пристрастным взглядом Уилкинса лакей подал первое блюдо.

– Превосходный суп, – довольно сказал Эмерсон. – Передайте кухарке, Уилкинс, будьте так добры.

Уилкинс склонил голову.

– Давай проясним кое-что раз и навсегда, – продолжил Эмерсон. – Я не хочу, чтобы ты изводила меня изо дня в день.

– Я никогда тебя не извожу.

– Нет, потому что я тебе этого не позволяю. Уясни себе, Амелия: я не поеду в Египет. Я отказал леди Баскервиль и не передумаю. Понятно?

– Ты совершаешь серьезную ошибку, – сказала я. – Я думаю, тебе следует поехать.

– Твое мнение мне известно. Ты высказываешь его весьма регулярно. Почему ты не позволишь мне решать самому?

– Потому что ты неправ.

Нет смысла приводить здесь дальнейшее содержание спора. Он продолжался в течение всего ужина. Время от времени Эмерсон, пытаясь доказать свою правоту, искал поддержку у Уилкинса и Джона, нашего лакея. Джон, служивший у нас всего несколько недель, поначалу смущался. Однако постепенно заинтересовался нашей беседой и стал добавлять свои комментарии, не обращая внимания на гримасы и косые взгляды Уилкинса, который уже давно привык к эксцентричным манерам Эмерсона. Дабы пощадить чувства дворецкого, я попросила подать кофе в гостиную, и Джон был отпущен за ненадобностью.

– Лучше бы вам остаться дома, сэр, – заявил он напоследок с серьезным видом. – Эти туземцы – народец странный. И нам всем будет не хватать вас, если уж вы решитесь поехать.

Хотя Джону разрешили уйти, нашего спора это не разрешило: я со свойственным мне упорством стояла на своем, несмотря на попытки Эмерсона сменить тему. В конце концов с яростным криком он швырнул чашку в камин и выскочил из комнаты. Я последовала за ним.

Когда я пришла в спальню, Эмерсон раздевался. Фрак, галстук и воротничок уже украшали предметы обстановки. Он дернул на груди рубашку, и пуговицы брызнули в разные стороны.

– В следующий раз, когда будешь на Риджент-стрит, не забудь купить дюжину рубашек. – Я присела, чтобы уклониться от просвистевшей у моего лица пуговицы. – Когда поедешь за границу, они тебе понадобятся.

Эмерсон резко повернулся. Для крепкого человека с широкой грудью он на редкость проворен. В один шаг он преодолел разделявшее нас расстояние, взял меня за плечи и…

Но здесь я должна сделать небольшое отступление. О нет, я не собираюсь оправдываться, ни в коем случае! Я всегда считала, что современная ханжеская чопорность в вопросах влечения полов, даже между мужем и женой – а ведь эта связь освящена церковью и узаконена государством, – совершенно абсурдна. По какой причине романисты, претендующие на описание «правды жизни», замалчивают эту благопристойную и увлекательную форму человеческой деятельности? Еще более недостойными я считаю разного рода ухищрения, к которым прибегают писатели в этом вопросе. Слащавые любезности на французском ничем не лучше многосложной напыщенности латыни. Меня вполне устраивает старое доброе англо-саксонское наречие, язык наших предков. Лицемеры, если таковые найдутся среди моих читателей, могут пропустить нижеследующие строки. Несмотря на мою сдержанность, наиболее проницательные из вас уже догадались, что мы с мужем питаем друг к другу самые теплые чувства. И я не вижу повода этого стыдиться.

Но вернемся к основной линии нашего повествования.

Схватив меня за плечи, Эмерсон хорошенько встряхнул меня.

– Черт возьми! – закричал он. – Разве я не хозяин в своем доме? Сколько раз мне объяснять, кто здесь принимает решения?

– Я думала, мы принимаем их совместно, после спокойного, взвешенного обсуждения.

От резкого рывка мои жесткие густые волосы, которые не так-то просто укротить, выбились из прически. Продолжая удерживать меня за плечо, Эмерсон запустил другую руку в толстый узел у меня на затылке. Гребни и шпильки разлетелись в разные стороны, и волосы рассыпались по плечам.

Я не помню точно, что он сказал. Эмерсон был краток. Он поцеловал меня. Я была исполнена решимости не отвечать на поцелуй, но целуется Эмерсон прекрасно. Прошло некоторое время, прежде чем я обрела дар речи. Мое предложение позвать горничную, чтобы она помогла мне снять платье, было категорически отвергнуто. Эмерсон предложил свои услуги. Я указала ему на то, что его методы обычно приводят платья в состояние полной негодности. В ответ он презрительно фыркнул и яростно набросился на крючки и петли.

Да, я считаю искренность в подобных вопросах весьма похвальной, но каждый человек имеет право на частную жизнь. И тут придется прибегнуть к типографскому эвфемизму.

К полуночи снег перестал, за окном порывистый восточный ветер сотрясал обледеневшие ветви деревьев. Сопротивляясь его напору, они скрипели и трещали, словно ночные духи. Прижавшись к груди мужа щекой, я слушала ровный ритм его сердца.

– Когда мы едем? – тихо спросила я.

Эмерсон зевнул.

– Корабль отплывает в субботу.

– Спокойной ночи, Эмерсон.

– Спокойной ночи, моя дорогая Пибоди.

Глава 3

Читатель, верите ли вы в волшебство, например в ковры-самолеты из легенд древнего Востока? Разумеется, нет. Но оставьте на мгновение свой скепсис и позвольте волшебной силе печатного слова перенести вас на тысячи миль и множество часов в место, столь отличное от промозглой тоскливой Англии, что оно с равным успехом могло бы находиться на другой планете. Представьте, что вы сидите со мной в Каире на террасе отеля «Шепард». Небо голубое, как китайская глазурь. Солнце благосклонно дарит тепло своих лучей богатым торговцам и нищим в лохмотьях, имамам в тюрбанах и европейским путешественникам в костюмах – всем без исключения, кто является частью разнородного шумного потока, который течет по раскинувшейся перед нами широкой улице. Мимо шествует свадебная процессия, ее возглавляют музыканты, извлекающие праздничную какофонию из барабанов и флейт. Невеста прячется от праздных взглядов за шелковым розовым балдахином, который несут четверо родственников. Бедная девушка, ее передают от одного хозяина к другому, как товар. Правда, через мгновение мое негодование по поводу одного из самых несправедливых турецких обычаев сменяется радостью от осознания того, где я нахожусь. Я совершенно довольна своей жизнью. С минуты на минуту придет Эмерсон, и мы отправимся в музей.

Лишь одна тучка омрачала горизонт моего безоблачного счастья. Может быть, тревога за моего маленького сына, оставшегося без материнской ласки? Нет, дорогой читатель. Зная, что нас с Рамсесом разделяют тысячи миль, я чувствовала такое спокойствие, которого не испытывала уже давно. И почему мысль отдохнуть от него не посещала меня раньше?

Я знала, что у любящей тети он окружен нежной заботой и вниманием, как дома. Уолтер, который увлеченно следил за растущим интересом Рамсеса к археологии, обещал научить его иероглифам. Я испытывала легкие угрызения совести из-за детей Эвелины, которым, как выразился Эмерсон, «предстояла долгая трудная зима». Но в конце концов, подобный опыт, возможно, только укрепит их характер.

Конечно, вопреки оптимистическим ожиданиям Эмерсона, отъезд пришлось отложить. Дело в том, что приближались праздники, и оставить Рамсеса накануне Рождества представлялось совершенно невозможным. Мы провели рождественские праздники с Уолтером и Эвелиной, и на следующий день после Рождества, когда мы двинулись в путь, даже горечь Эмерсона от предстоящей разлуки с сыном несколько рассеялась после недели неуемных детских восторгов и шалостей.

За исключением Рамсеса, всех детей хотя бы один раз стошнило от переедания. Зато наше чадо успело поджечь елку в детской, довести горничную до истерического припадка, продемонстрировав ей свою коллекцию гравюр с изображением мумий (некоторые из них были запечатлены в последней стадии разложения) и… Но мне понадобится отдельный том, чтобы описать все похождения Рамсеса. Утром, перед самым нашим отъездом, его личико имело устрашающий вид, поскольку накануне его изрядно исцарапал котенок маленькой Амелии: мальчик пытался научить его месить тесто для рождественского пудинга. Под возмущенные крики кухарки и кошачье рычание, эхом разносившиеся по кухне, он объяснил, что, поскольку всем домочадцам полагается на счастье месить тесто, он посчитал справедливым, что питомцы должны также иметь возможность приобщиться к этой традиции.

И разве удивительно, с каким умиротворенным чувством я рассматривала перспективу провести несколько месяцев вдали от Рамсеса?

Мы выбрали самый короткий путь: поезд до Марселя, пароход до Александрии и поезд до Каира. Когда мы прибыли в пункт назначения, мой муж помолодел на десять лет. Пробираясь через хаос железнодорожного вокзала Каира, отдавая на чистом арабском распоряжения, перемежаемые проклятьями, он превратился в прежнего Эмерсона. Его громоподобный голос заставлял прохожих оборачиваться с изумленным видом, и вскоре нас окружили старые знакомые, они улыбались и выкрикивали приветствия. Белые и зеленые тюрбаны покачивались, будто ожившие капустные кочаны, смуглые руки тянулись за рукопожатием. Больше всего меня растрогал нищий высохший старик – он простерся ниц и, обвив руками грязный ботинок Эмерсона, воскликнул: