Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 49)

– Неужели вы считаете, что я вас оставлю? – горячо воскликнула она. – Если у этой ужасной женщины случится сердечный приступ, к вашим прочим заботам прибавится еще один пациент.

– Какая ты у меня благородная, – одобрительно произнес Вандергельт.

– Благодарю вас, – сказала я.

Когда мы вернулись в дом, я вновь засучила рукава и отправилась прямиком в комнату Артура. Он крепко спал, поэтому я решила проведать мадам. У двери ее комнаты я встретила приставленную к даме египтянку. На мой вопрос, куда она, черт побери, собралась, она уведомила меня, что Ситт Баскервиль велела принести свежей воды. Я не стала ей мешать.

Леди Баскервиль склонилась над огромным телом, распластанным на постели. В своем нарядном платье и изящной кружевной шали она выглядела неуместно у постели больной, но, когда она поправляла простыни, получалось у нее это умело и ловко.

– Вы не посмотрите ее, миссис Эмерсон? Не думаю, что ее здоровью угрожает опасность, но, если вы считаете, что нужно послать за доктором Дюбуа, я немедленно распоряжусь.

Измерив пульс и сердечный ритм мадам Беренджериа, я кивнула в знак согласия.

– Полагаю, можно подождать до утра. Если не считать глубокого опьянения, она совершенно здорова.

Пухлые алые губы леди Баскервиль скривились в кислой улыбке.

– Признаюсь, что я приложила к этому руку, миссис Эмерсон. Как только ее положили на кровать, она залезла под матрас и достала оттуда бутылку. И это с закрытыми глазами! Сначала я так растерялась, что не успела помешать ей. А после… сочла, что мои попытки отнять у нее бутылку кончатся дракой, и здесь мне с ней точно не совладать. Если говорить начистоту, я хотела, чтобы она напилась до потери сознания. Я уверена, что вы меня презираете.

На самом деле я восхищалась ею. В кои-то веки леди Баскервиль была со мной откровенна, и я не могла винить ее за то, что она прибегла к уловке, которую я и сама хотела пустить в ход.

После того как служанка принесла воды, я велела ей внимательно следить за состоянием мадам и разбудить меня, если что-то изменится. Мы с леди Баскервиль отправились в гостиную, где нас уже ждали. Все собрались там по указанию Эмерсона, и когда мы вошли, то услышали, как Кевин О'Коннелл отчитывает моего мужа за черствость и неделикатность.

– Мисс Мэри на грани обморока, – кричал он. – Ей немедленно нужно в постель. Только взгляните на нее!

Внешность юной леди не вполне соответствовала такому диагнозу. На щеках еще были видны следы слез, а состояние костюма оставляло желать лучшего, но на стуле она сидела прямо, а когда заговорила, голос ее звучал твердо:

– Нет, мой друг, я не нуждаюсь в сострадании. Мне необходимо помнить о своем долге. Моя мать – несчастная, измученная женщина. Не знаю, что является причиной ее страданий: болезнь, безумие или просто ее озлобленность, – но это и неважно. Она – мой крест, и мне суждено его нести. Леди Баскервиль, мы покинем вас завтра же. Мне стыдно, что я позволила нашему пребыванию затянуться на столь долгий срок.

– Прекрасно, прекрасно, – выпалил Эмерсон, не дав сказать никому ни слова. – Мы, конечно, очень сочувствуем вам, мисс Мэри, но сейчас нужно обсудить куда более важные вопросы. Я должен получить копию изображения Анубиса до того, как разрушу стену. Вам лучше приступить к работе пораньше, пока вы…

– Какого… – Красный, как индюк, О'Коннелл вскочил на ноги. – Вы, должно быть, шутите, профессор!

– Успокойтесь, Кевин, – сказала Мэри. – Я дала слово и сдержу его. Работа – лучшее лекарство для израненного сердца.

– Гм. – Эмерсон потер подбородок. – С этим я, пожалуй, соглашусь. Вам неплохо бы подумать о том же, мистер О'Коннелл – когда вы последний раз отсылали репортаж в редакцию?

О'Коннелл устало опустился на стул и встряхнул взъерошенной рыжей головой.

– Меня, вероятно, уволят, – сказал он мрачно. – Когда ты находишься в центре событий, трудно найти время, чтобы о них написать.

– Не падайте духом, – сказал Эмерсон. – Через сорок восемь часов – а может, и раньше – вы утрете нос коллегам и предоставите вашему редактору репортаж, который вернет вам его расположение. Вы даже сможете потребовать прибавку к жалованью.

– Что вы хотите сказать? – Забыв об усталости, О'Коннелл резко выпрямился и достал карандаш и блокнот. – Вы надеетесь к тому времени проникнуть в усыпальницу?

– Конечно. Но я имел в виду нечто другое. Вы сообщите миру имя убийцы лорда Баскервиля.

Глава 15

При этих словах присутствующих будто пронзило током. Вандергельт разразился громким «Господь Вседержитель!». Мэри широко раскрыла глаза. Даже флегматичный немец уставился на Эмерсона удивленным взглядом.

– Убийцы? – повторил О'Коннелл.

– Разумеется, его убили, – нетерпеливо сказал Эмерсон. – Ну же, мистер О'Коннелл, вы всегда это подозревали, хотя вам и не хватило наглости намекнуть на это в репортажах. Череда насильственных смертей очевидно доказывает, что лорд Баскервиль не мог умереть своей смертью. Я занимался расследованием этого дела и скоро смогу объявить результаты. Мне не хватает последней улики. Я рассчитываю получить ее к завтрашнему вечеру или к утру последующего дня. Кстати, Амелия, – добавил он, глядя на меня, – не старайся перехватить моего посланца, его сведения предназначены для меня. Ты их не поймешь.

– В самом деле? – сказала я.

– Так-так, – сказал О'Коннелл.

Он закинул ногу на ногу, положил блокнот на колени и пристально посмотрел на Эмерсона с озорной улыбкой, которая означала, что он настроен на профессиональный лад.

– Может, хотя бы поделитесь своими соображениями, профессор?

– Исключено.

– Но я могу позволить себе выдвинуть несколько гипотез?

– Как вам угодно, – ответил Эмерсон.

– Не беспокойтесь, как и вы, я не стремлюсь к поспешным выводам. Гм-м. Да, здесь нужно будет выражаться поаккуратнее. Прошу меня извинить: пора за работу.

– Помните о своем обещании, – сказала я.

– Вы прочтете заметку прежде, чем я отправлю ее в редакцию, – отозвался О'Коннелл и, насвистывая, удалился пружинистой походкой.

– Пора и нам расходиться, – сказал Эмерсон. – Вандергельт, могу я завтра рассчитывать на вашу помощь в гробнице?

– Всецело к вашим… Если только ты, дорогая, не возражаешь?

– Нет, – устало ответила леди Баскервиль. – Поступай как хочешь, Сайрус. Последние известия меня совершенно ошеломили.

Когда она удалилась, опираясь на руку Вандергельта, Эмерсон повернулся ко мне. Он собирался заговорить, но я подняла руку.

– Мне кажется, Карл хочет тебя о чем-то попросить, Эмерсон. Если он еще не уснул в темноте.

Эмерсон казался встревоженным. Карл словно окаменел в своем темном углу, куда не проникал свет лампы; он мог и задремать, но в голову мне лезло другое, более зловещее объяснение. Но тут он поднялся и подошел к нам.

– Не попросить я хочу, герр профессор, но предупредить. Неблагоразумно так поступить было. Зачем вы столько наговорили? Ведь вызов убийце вы бросили.

– Бог мой, – сказал Эмерсон, – я поступил неосторожно.

Фон Борк покачал головой. Он изрядно похудел за последнюю неделю, и свет лампы подчеркивал обострившиеся скулы и запавшие глаза.

– Вы не глупы, профессор. Я задаю вопрос, почему вы так поступили. Но, – добавил он, слабо улыбнувшись, – ответа от вас не жду. Gute Nacht[26], герр профессор. Фрау профессор, Schlafen Sie wohl[27].

С этими словами он вышел. Нахмурившись, Эмерсон смотрел ему вслед.

– Он соображает лучше остальных, – пробормотал он. – Возможно, я ошибся, Пибоди. Мне не следовало так себя с ним вести.

– Ты устал, – сказала я великодушно. – Неудивительно после таких-то воплей и скачек. Пойдем спать.

Рука об руку мы неспешно отправились через дворик в нашу комнату, и тут Эмерсон заметил:

– Амелия, мне показалось, что твоя последняя реплика прозвучала несколько критически. Назвать мое великолепное представление «воплями и скачками» – не совсем…

– Плясать было ни к чему.

– Я не плясал. Я исполнял торжественный ритуальный марш. И будь у меня больше места…

– Понимаю. Единственный изъян в превосходном спектакле. Как я понимаю, наши люди согласились вернуться к работе?

– Да. Абдулла останется дежурить ночью, но думаю, что сегодня все будет спокойно.

Я открыла дверь. Эмерсон чиркнул спичкой и зажег лампу. Фитиль вспыхнул и отразился сотней огненных искр на шее Бастет, которая сидела на столе у окна. Увидев Эмерсона, она хрипло мяукнула и радостно направилась к нему.

– Чем ты ее приманил? – полюбопытствовала я, наблюдая за тем, как Бастет запускает когти в полы его сюртука.

– Курицей, – ответил Эмерсон.

Он вытащил из кармана брюк промасленный пакет. Я с огорчением заметила, что от него осталось ужасное пятно. Жир так трудно вывести.

– Мы сегодня час занимались дрессировкой, – сказал Эмерсон, скармливая кошке остатки курицы.

– Давай поскорее снимем с нее браслет леди Баскервиль, – сказала я. – Там, наверное, уже половина камней отвалилась.

Так и оказалось. Когда я увидела, как расстроился Эмерсон, подсчитывая вес и стоимость рубинов и изумрудов, которые ему предстояло заменить, я совершенно простила ему чрезмерное упоение успехом от собственного выступления.

Когда на следующее утро я пришла навестить Артура, сестра с улыбкой пожелала мне bon jour[28] и сообщила, что ночь прошла спокойно. Больной уже был не так бледен – я приписала эту перемену укрепляющему воздействию куриного бульона – и, когда я положила руку ему на лоб, улыбнулся во сне и что-то пробормотал.