Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 48)

Сомневаюсь, что Хабиб, даже если бы мог говорить, сумел бы ответить столь же красноречиво. Повернувшись к зачарованной публике, Эмерсон крикнул:

– Братья! Какое наказание велит применить к убийце Коран – слово Пророка?

– Смерть! – разнесся ответ грохочущим эхом.

– Уведите его, – сказал Эмерсон и бросил Хабиба в объятья стоящему в ожидании Фейсалу.

Сотни глоток издали восторженный вздох. Арабы как никто знают толк в театральных зрелищах. Несколько лет назад луксорцы на одном дыхании посмотрели спектакль «Ромео и Джульетта», и притом на английском. Сегодняшнее представление было куда увлекательнее. Не успели они сбиться вместе и завести оживленный разговор об увиденном, как Эмерсон снова подал голос.

– Хабиб – не единственный злоумышленник среди нас, – выкрикнул он.

Кое-где по толпе прошла рябь – некоторые зрители поспешили скрыться в темноте. Эмерсон сделал презрительный жест.

– Эти шакалы еще презреннее Хабиба, пусть уходят. Не они повинны в смерти английского лорда и его друга. Не они убили караульного Хасана.

Вандергельт беспокойно заерзал на месте.

– Что он теперь задумал? – прошептал он. – Спектакль удался на славу, пора опускать занавес.

Я и сама испытывала некоторые опасения. Эмерсону свойственно увлекаться. Я надеялась, что он знает, что делает. Однако его слова заставили меня в этом усомниться.

– Поразило ли жертв проклятие фараона? Если так… – Эмерсон умолк, и собравшиеся застыли, не сводя с него глаз. – Если так, то я обращаю его на себя! Прямо сейчас я призываю богов поразить меня на месте или же дать мне свое благословение. О Анубис, великий и могущественный хранитель подземного царства, о Гор, сын Осириса, рожденный Исидой, о Апет, мать огня…

Эмерсон обратил лицо к догорающему костру – черная тень на фоне раскаленных углей. Подняв руки, он громогласно призывал богов, слегка коверкая их имена на древнеегипетском. Вдруг затухшее пламя взметнулось в небо радужным огнем, переливаясь оттенками голубого, сине-зеленого и сиреневого. Толпа ахнула – на самой верхней ступени у входа в гробницу в жутковатом свете они увидели предмет, которого не было там прежде.

Он имел форму огромной черной кошки с горящими желтыми глазами. В отблесках пламени ее задние лапы казались напряженными, точно диковинный зверь готовился броситься на свою добычу.

Силуэт кошки представлял собой полый сосуд, покрытый битумной смолой, в котором когда-то, а может быть, и теперь хранилось мумифицированное тело настоящей кошки. Эмерсон, вероятно, приобрел его в Луксоре у одного из торговцев древностями и наверняка заплатил за него кругленькую сумму. Несомненно, многие из присутствующих тоже догадывались об истинной природе этого саркофага, но его удивительное появление произвело желанный драматический эффект.

Эмерсон пустился в странный танец – закружился на полусогнутых ногах, размахивая руками. Вандергельт усмехнулся.

– Напоминает мне одного вождя племени апачей, – прошептал он. – Старик мучался ревматизмом, но нипочем не хотел отказываться от танца дождя.

К счастью, остальная публика была более благосклонна. Я следила за рукой Эмерсона – он сделал то же движение, что предшествовало разноцветной вспышке. В этот раз вещество, которое он бросил в костер, произвело огромное облако лимонно-желтого дыма. Должно быть, оно содержало серу или нечто похожее, поскольку от него исходило удивительное зловоние, и зрители, оказавшиеся рядом, начали кашлять и махать руками.

Несколько мгновений вход в гробницу был полностью скрыт клубами дыма. Когда он начал рассеиваться, мы увидели, что кошачий саркофаг раскололся посередине. Две половинки упали в разные стороны, а между ними, в точности повторяя форму сосуда, сидела живая кошка. На ней был украшенный драгоценными камнями ошейник, блестящие камни поблескивали изумрудным и рубиново-красным в свете пламени.

Бастет была крайне недовольна. Я могла ее понять. Сначала запихнули в клетку (а может, мешок или коробку), потом отвезли неизвестно куда и бросили в облако смрадного дыма. Она чихнула и потерла нос передней лапой. Затем увидела Эмерсона, и ее лучистые золотые глаза вспыхнули.

Я приготовилась к худшему. Но на наших глазах случилось главное чудо этой ночи чудес, о котором еще спустя многие годы будут слагать легенды в соседних деревнях. Кошка медленно подошла к Эмерсону, который обращался к ней как к Сехмет, богине войны, смерти и разрушения. Встав на задние лапы и цепляясь коготками ему за брюки, она потерлась головой о его ладонь.

Эмерсон воздел руки к небу.

– Аллах милосерден! Аллах велик!

Костер взорвался еще одним внушительным облаком дыма, и торжественный обряд завершился, сопровождаемый страшными приступами кашля.

Представление закончилось. Одобрительно переговариваясь, зрители стали расходиться. Эмерсон вынырнул из тумана и подошел ко мне.

– Неплохо ведь вышло? – спросил он, демонически усмехаясь.

– Позвольте пожать вашу руку, профессор, – сказал Вандергельт. – Вы самый отъявленный мошенник из тех, кого мне доводилось встречать на своем веку, а это о многом говорит.

Эмерсон расплылся в улыбке.

– Благодарю вас. Леди Баскервиль, я взял на себя смелость заказать пир для наших работников, когда они вернутся в дом. Абдулла и Фейсал особенно отличились, и каждый заслужил по барану.

– Да, конечно. – Леди Баскервиль кивнула. – Право, Рэдклифф, не знаю, что и сказать по поводу этого… необычного зрелища. Мне показалось или на шее этого животного красовался мой браслет с рубинами и изумрудами?

– Ой… гм. – Эмерсон потер ямочку на подбородке. – Прошу прощения за эту вольность. Не беспокойтесь, я верну его.

– Каким образом? Кошка убежала.

Эмерсон раздумывал, что бы ответить, когда к нам присоединился Карл.

– Герр профессор, вы были великолепны. Если позволите, одно маленькое замечание – повелительное наклонение глагола iri не iru, как вы сказали, а…

– Это неважно, – бросила я.

Эмерсон смерил дотошного немца таким разъяренным взглядом, каким Амон Ра мог бы смотреть на жреца, осмелившегося нелестно отозваться о его произношении.

– Не лучше ли нам вернуться в дом? Все, должно быть, устали.

– Виновные не уснут этой ночью, – раздался замогильный голос.

Мадам Беренджериа поднялась со своего стула. Стоявшие по бокам от нее Мэри и мистер О'Коннелл безуспешно пытались утихомирить мадам и увести прочь. Она лишь отмахнулась от них.

– Недурное представление, профессор, – продолжила она. – Вы помните свои прошлые жизни куда лучше, чем сами признаете. Но кое-что вы все-таки упустили. Вы глупец, вы насмехались над богами и теперь понесете за это кару. Я бы спасла вас, но вы не дали мне этого сделать.

– Черт возьми, – воскликнул Эмерсон. – В самом деле, это невыносимо. Амелия, сделай что-нибудь.

Мадам посмотрела на меня налитыми кровью глазами.

– Вы виноваты так же, как и он, и разделите его судьбу. Помните слова мудреца: «Не изрекайте речей гордых и высокомерных, ибо боги благоволят тем, кто молчит».

– Мама, прошу тебя, – сказала Мэри и взяла ее под руку.

– Неблагодарная девчонка! – Она дернула плечом, Мэри отшатнулась. – Ты и твои любовники… Думаешь, я ничего не вижу, но я знаю все! Срам, распутство… Прелюбодеяние – грех, как и неуважение к собственной матери. Возлечь с чужой женщиной, чтобы познать ее, – мерзость перед богами…

Последняя реплика, очевидно, была обращена к Карлу и О'Коннеллу, к которым мадам протягивала руки. Репортер побелел от ярости. Карл скорее был удивлен. Я почти ожидала, что он снова повторит свое «Англичане! Мне никогда их не понять».

И все же ни один из них не стал опровергать эти отвратительные обвинения. Даже я на мгновение пришла в замешательство. Я поняла, что в прежних выходках мадам Беренджериа была некоторая доля расчета. Теперь же она не играла: по краям рта у нее стекали капельки пены. Она обратила свой испепеляющий взгляд на Вандергельта, который обнял свою нареченную за плечи, словно хотел оградить ее.

– Прелюбодеяние и блуд! – закричала мадам. – Вспомните двух братьев, мой дорогой американец. Женское коварство толкнуло Анубиса на убийство младшего брата. Он укрыл его сердце в кедре, а царские слуги срубили его. Запах пряди волос пропитал одежды фараона, говорящие звери предупреждали его об опасности…

Последние остатки разума покинули ее. Ее слова представляли собой поток безумного бреда. Я подозревала, что даже хорошая пощечина, мое обычное средство от истерики, в этом случае не подействует, и все еще думала, что предпринять, как вдруг Беренджериа, прижав руку к сердцу, медленно опустилась на землю.

– Сердце… Мне нужно лекарство… Мои силы на исходе…

Мистер Вандергельт извлек элегантную серебряную фляжку с бренди, которым я напоила упавшую женщину. Она пила его жадными глотками, и, держа перед ней фляжку, как морковку перед упрямым мулом, я смогла усадить ее в коляску. Мэри плакала от стыда, но, когда я предложила ей поехать с нами, покачала головой.

– Она моя мать. Я не могу оставить ее.

О'Коннелл и Карл вызвались сопровождать девушку, на этом и порешили. Первая коляска тронулась в обратный путь, остальные уже собирались двинуться следом, когда я вспомнила, что леди Баскервиль хотела провести ночь в гостинице. Я заверила ее, что, если она по-прежнему тверда в своем намерении, мы с Эмерсоном можем вернуться пешком.