Барбара Мертц – Проклятие фараона (страница 47)
– Включая мадам Беренджериа?
– Гм, – хмыкнул Эмерсон. – Пожалуй, что да. Она привнесет je ne sais quoi[24].
Меня охватила тревога. Эмерсон переходит на французский лишь тогда, когда что-то замышляет.
– Ты что-то замышляешь, – сказала я.
– Безусловно.
– И рассчитываешь, что я безропотно подчинюсь…
– Ты никогда и никому безропотно не подчинялась! Помоги мне, как я помог бы тебе, ведь мы одно целое. Мы понимаем друг друга. Уверен, ты догадываешься, что у меня на уме.
– Да.
– Так ты поможешь мне?
– Помогу.
– Тогда мне не нужно ничего объяснять.
– Я… Нет.
– В таком случае a bientôt[25], дорогая Пибоди.
После его пылких объятий мне пришлось на несколько секунд присесть на скамью, чтобы перевести дух. На самом деле я понятия не имела, что он задумал.
В минуту душевного подъема для Эмерсона нет ничего невозможного. Очарованная его горящими глазами и страстным голосом, я бы согласилась на любое его предложение, даже пожертвовала бы собой (я, разумеется, никогда не признаюсь ему, что он так на меня влияет: это может плохо сказаться на его характере).
После его ухода у меня появилась возможность все спокойно обдумать, и тут меня осенило.
В критическую минуту от большинства мужчин есть прок. Трудность состоит в том, чтобы убедить их, что положение и впрямь отчаянное. От Эмерсона, как от лучшего представителя своего пола, толку больше, чем от остальных, но убедить его при этом куда сложнее. Что ж, хотя бы он признал факт существования убийцы и согласился, что наш долг – его найти.
Но что волновало его больше всего? Конечно же, гробница. Буду откровенна. Эмерсон с радостью обрек бы весь земной шар и его обитателей (за несколькими исключениями) на гибель во рвах преисподней, лишь бы спасти неказистый археологический памятник. Следовательно, рассудила я, план Эмерсона нацелен на исполнение его заветного желания – возобновление раскопок.
Я убеждена, дорогой читатель, что вы уже поняли, к чему я веду. Не забывайте, что Эмерсон питает слабость к розыгрышам, а представители рода человеческого, увы, подвержены самым невообразимым суевериям. Дайте волю своему воображению – и, вне всяких сомнений, вы без труда представите себе фантазию Эмерсона во всех красках…
Глава 14
Когда мы отправились в Долину, луна уже взошла. Она убывала, но, хотя больше не представляла из себя ровную серебряную сферу, излучала достаточно света, чтобы залить равнину голубоватым сиянием и отбросить на дорогу длинные тени.
Я бы предпочла повести нашу процессию пешком по тропе, проходившей высоко в холмах Дейр-эль-Бахри, но леди Баскервиль подобный переход был не под силу, да и мадам Беренджериа не могла передвигаться самостоятельно. Мне оставалось только смириться с длительной поездкой в экипаже по ухабистой дороге. Из всех женщин я единственная оделась подобающим образом. Не зная, чем закончится спектакль Эмерсона, я решила, что ждать можно чего угодно, – поэтому надела рабочий костюм, не забыв захватить нож, револьвер и зонтик. Мадам Беренджериа облачилась в свои египетские лохмотья; леди Баскервиль была чудо как хороша в черном кружеве и гагатовых траурных украшениях; Мэри надела одно из поношенных вечерних платьев. У бедняжки в гардеробе не имелось ни одной новой вещи. Я надеялась, она не обидится, если я подарю ей лучший наряд из тех, что можно найти в Луксоре, и конечно же постараюсь сделать это тактично.
Я сомневалась, что этим вечером Артуру грозит опасность, поскольку все подозреваемые находились под моим присмотром, но на всякий случай попросила Дауда покараулить под окном, а Мохаммеда – у двери. Они огорчились, что пропустят спектакль, но я пообещала, что они не останутся внакладе, и вдобавок рассказала правду об Артуре. Они, конечно же, уже знали, кто он на самом деле: такие новости разлетаются с необыкновенной быстротой, – однако им польстило, что я удостоила их своим доверием.
Договориться с моими верными слугами оказалось куда легче, чем убедить остальных. Леди Баскервиль поначалу наотрез отказывалась ехать в Долину, и мне потребовалось все мое красноречие и помощь мистера Вандергельта, чтобы добиться ее согласия. Американец был страшно заинтригован и все висел у меня над душой (как он сам выразился), умоляя дать ему хоть намек на то, что нас ждет. Я оставалась безучастной к его настойчивым просьбам, чтобы не нарушить таинственную и загадочную атмосферу (а еще потому, что и сама не понимала, чего ждать).
Зная любовь Эмерсона к мельчайшим драматическим жестам, я посадила нескольких слуг на ослов и отправила их в начало процессии с зажженными факелами в руках. Если раньше они и испытывали суеверный страх, то теперь он уступил место любопытству: Эмерсон уже поговорил с ними, наобещав разного рода чудеса и откровения. Я подозревала, что Абдулла имеет некоторое представление о замыслах моего мужа, но, когда спросила его об этом, он лишь улыбнулся и промолчал.
Коляски катились по пустынной дороге, мы любовались окружающим нас пейзажем, а когда свернули в узкую расщелину в скалах, я ощутила себя незваной гостьей, которая бесцеремонно вторглась на уединенные тропы, по праву принадлежащие сонму древних призраков.
Перед входом в гробницу полыхал огромный костер. Там нас уже ждал Эмерсон, и, когда он приблизился, я не знала, смеяться мне или воскликнуть в изумлении. На нем была длинная просторная мантия пунцового цвета и причудливой формы шапочка с кисточкой. Шапочка и плечи мантии были оторочены мехом, и, хотя прежде я не видала подобного одеяния, благодаря моему знакомству с академическим миром я заключила, что это мантия доктора философии, вероятно, одного из захудалых европейских университетов. По всей видимости, изначально ее сшили на человека значительно выше Эмерсона, поскольку, когда он протянул руку, чтобы помочь мне выйти из коляски, просторные рукава упали и полностью закрыли ему руки. Я предположила, что он купил это фантастическое облачение в какой-нибудь антикварной лавке Луксора, где можно найти самые невероятные вещи, и пусть его наряд не произвел на меня благоговейного впечатления, а скорее позабавил, самодовольное выражение Эмерсона указывало на то, что сам он в полном восторге от своего внешнего вида.
Отбросив рукав, он взял меня за руку и отвел к одному из стульев, расставленных полукругом перед костром. Со всех сторон нас окружало море смуглых лиц и тюрбанов. Среди гурнехцев я увидела два знакомых лица. Одно из них принадлежало имаму, а другое – Али Хасану, который имел наглость занять место в первом ряду.
Все расселись по местам. Никто не произнес ни слова, хотя губы Вандергельта подозрительно дергались при виде Эмерсона, который деловито распоряжался, облаченный в свою фантастическую хламиду. Я боялась, что мадам Беренджериа устроит очередную сцену, но она сидела в полном молчании, сложив руки на груди, точно фараон с двумя скипетрами. Пламя начало затухать, и в наступающих сумерках ее диковинный костюм производил куда большее впечатление, чем при ярком свете гостиницы. Всматриваясь в ее торжественное неприятное лицо, я снова ощутила приступ беспокойства. Может ли статься, что я недооценила эту женщину?
Эмерсон привлек наше внимание громким «гм». Он стоял, спрятав руки в просторные рукава, как китайский мандарин, с нелепой шапочкой на густых черных волосах, и при взгляде на него мое сердце переполнялось гордостью и восторгом. Его внушительная наружность придавала торжественности даже этому несуразному балахону, и, когда он заговорил, ни у кого не возникло ни малейшего желания засмеяться.
Он говорил на английском и арабском, переводя предложение за предложением. Этот ритм производил верный драматический эффект и отнюдь не испытывал терпение зрителей. Эмерсон резко отозвался о трусости гурнехцев и похвалил своих людей за ум и отвагу, тактично умолчав об их недавнем проступке.
Вдруг он возвысил голос до крика, чем застал зрителей врасплох:
– Моему терпению пришел конец! Я – Отец Проклятий, борец с демонами, тот, кто идет вперед, где другие отступают в страхе. Вы знаете меня, вы знаете мое имя! Правду я говорю или нет?
Он смолк. В ответ на эту причудливую смесь клише из греческих трагедий и современного арабского бахвальства по толпе прокатился тихий гул.
– Я знаю, что у вас на сердце! Я знаю, кто из вас творит зло! Вы думали, вам удастся избежать возмездия Отца Проклятий? Нет! Мой глаз видит во мраке ночи, мое ухо слышит мысли, которые вы не осмеливаетесь произнести!
Эмерсон шагал взад-вперед, совершая загадочные пасы руками. Когда он приближался к глазеющей на него толпе, люди в первых рядах отшатывались. Внезапно он замер. Устремил вверх дрожащий указательный палец – и из него будто хлынул мощный поток, который заставил завороженных зрителей отпрянуть. Прыжок – и Эмерсон ринулся в толпу. Синие и белые халаты закачались, словно волны. Эмерсон вынырнул из этого моря, таща за собой человека – человека, чей единственный глаз свирепо горел в свете пламени.
– Вот он! – возопил Эмерсон. – Напрасно этот трус надеялся укрыться среди уважаемых людей от моего всевидящего ока!
Скалы повторили его слова раскатистым эхом. Затем он повернулся к человеку, которого держал за горло.
– Хабиб ибн Мохаммед, – сказал он. – Три раза ты пытался убить меня. Шакал, детоубийца, пожиратель костей мертвецов – неужто ты вконец обезумел, что вздумал угрожать мне?